Прыжок рыси
Шрифт:
«Прекратите отравлять окружающую среду! — возмущался народ. — Закройте химзавод!» И Берлинский, человек не очень самостоятельный в силу своего положения, к тому же — популист по натуре (а кто не был популистом в том далеком теперь девяносто первом?), сторонник «прямой демократии» закрыл химзавод как «экологически грязное предприятие».
«Где это видано, чтобы голодать, сидя на нефти?» — кричал народ. Берлинский остановил строительство нефтеперерабатывающего и, получив подачку Центра — мизерные квоты, начал продавать сырую нефть: скорее
«Конвейеры простаивают! Невыгодно!» — негодовал народ, еще верный принципам коммунистической морали, но уже ставший на путь демократического созидания. И Берлинский распорядился закрыть завод вертолетных двигателей «как нерентабельное предприятие».
Да и что ему оставалось делать? ВПК разъедала коррозия конверсии, белорусы были заняты своими проблемами — какие, к черту, роторы; ижевцы опаздывали с поставкой корпусов — бастовали угольщики, остывали мартены.
«Деньги! Деньги!» — стяжал народ. И Берлинский влезал в долги, хотя деньги к тому времени уже ничего не стоили.
Несколько десятков тысяч безработных вышло на толкучки, пытаясь продать то, что успели украсть до увольнения, что было припрятано предками на «черный день», потому что «черный день» по мнению большинства уже наступил. Всплыли уголовники — амнистия! («Спасибо, бля, ГеКеЧеПе!») Вышли сумасшедшие из клиник: нечем их там кормить. Шпана спешила жить, торопилась чувствовать; стонали кооператоры: обложили их с двух сторон — рэкетом и налогами, задавили на корню…
И тогда народ сказал свое веское слово:
«Берлинского долой! Зачем он химзавод закрыл? Лучше медленно от газу, чем без хлеба с салом — сразу!»
«Милицию — к ответу! Преступность развели! Убива-аю-у-ут!»
Но было уже поздно. Распадался флот. Реорганизация в армии привела к массовому увольнению военнослужащих, происходило «слияние военспецов с криминальным элементом» — адская смесь: мелкие шайки превращались в организованные банды.
Поздно!..
Начались бунты. В стекла администрации Берлинского полетели булыжники. Тысячные митинги, нецензурная брань на лозунгах, перестрелки по ночам. Техас «тридцатых».
Страшно ли было ему, Гридину, обращаться к разъяренному стаду? Да, страшно. Потому что там, наверху, никого из своих уже не осталось. Тех, кто заботился о его росте, кто помогал не словом — делом. Но и те, что пришли, поняли: варяг в дошедшем до «ручки» регионе не разберется.
И вот в самый разгар всенародного бунта, протиснувшись сквозь негодующую толпу, вышел на трибуну Константин Григорьевич Гридин, год тому назад толпой свергнутый и за год своего молчания основательно забытый. Вышел один, без охраны, за неимением таковой и по причине ее бесполезности. Знал: если суждено быть растерзанным, никакая охрана не спасет.
И притихла толпа, вспоминая, где видела его раньше.
«Что, трудно, народ? — заговорил Гридин. — Приехали?.. А при мне, помнится, такого не было, а?.. Кто этот завод построил?.. Кто эти дороги заасфальтировал?.. Вспомните, как мы жили — душа, можно сказать, в душу. Бандитов не было, а хлеб был. И все вы работали,
Как с народом разговаривать, выпускник ВПШ при ЦК КПСС знал.
Знал он и то, что, как бы ни сложилась судьба, как бы ни выкладывался он на будущем своем поприще, сколько бы ни сделал для города, области и народа в целом — кары народной ему не избежать. Народ привел к власти Ленина — народ его спустя 70 лет в грязь и втоптал; Сталина народ боготворил — Сталина же с собственным дерьмом и смешал; та же участь постигла избранных «единогласно и единодушно» Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева…
И Ельцина постигнет. Всему свой срок.
А уж таких берлинских и гридиных никто и вовсе не считал. Знал Константин Григорьевич, что все в этом мире тленны, но, permotus studio dominandi [5] , все же надеялся избежать участи распятого народом Христа.
«Я ВАМ ОБЕЩАЮ искоренить преступность в городе и области.
Я ОБЕЩАЮ, что каждый военнослужащий будет иметь над головой крышу, ибо ратным трудом на пользу отечества…
Я ВАМ ОБЕЩАЮ, что все дарованные природой ценности мы будем использовать по нашему усмотрению, а не по чьей-то указке сверху…
5
Движимый желанием властвовать (лат.).
Я ВАМ ОБЕЩАЮ, что вскоре все до единого предприятия заработают на полную мощность, а экономически независимый Приморск станет центром культуры и…»
И чего только, войдя в раж, не наобещал тогда Гридин! Знал, чего жаждет пришедший на площадь народ с оружием пролетариата за пазухой — даром, что ли, прошел для него, оказавшегося не удел, этот смутный год?
Восемьдесят девять процентов голосов крикнули:
«Костя, давай!!!»
Восемьдесят девять процентов от общего числа избирателей на руках внесли Гридина во власть.
…А потом голоса смолкли. За окнами его нового кабинета наступила зловещая тишина. Константин Григорьевич пришел в себя и подумал:
«Это чего ж я им такого наобещал?
И как мне теперь эти обещания выполнить?
И что они со мной сделают, если я не выполню своих обещаний?
Распнут!..»
Первым делом он позвонил в Москву. Старые партийные традиции еще жили в губернаторе. Но в Москве уже зарождались новые.
«Что делать? — раздался в трубке знакомый голос. — Выполнять обещания, данные народу».
«Да, но… как?!»
«Этого я не знаю. Я тут, брат, сам наобещал — не расхлебать. У тебя всего-то Приморск, а у меня — Россия!»
«Обещали поддержать…»
«А, это — пожалуйста: поддерживаю всей душой».
«Помочь…»
«А вот насчет помощи, брат, извини. Нечем. Ты там давай у себя налаживай. Может, мне чем поможешь. Впрочем… ты, кажется, свободу просил? Это я тебе, пожалуй, предоставлю: свободен, брат! Развивайся. Придет время — рассчитаемся».
Так он впервые почувствовал Одиночество.