Прямой эфир
Шрифт:
— Конечно, помню, — Эвелина усмехается, полосуя меня недовольным взглядом, и, повернувшись к Филиппу, поясняет. — Она опозорила нашу семью.
Уж слишком громкое заявление. Если кто и испортил вечер, так это она, когда пригласила бывшую невесту сына на свое торжество, в чем наверняка никогда не признается. А чуть позже Игорь, набросившийся на Славу с кулаками. Схватил егоза ворот пиджака, встряхнув, как нашкодившего школьника, и отбросил на пол, словно он и не друг вовсе, а злейший враг, подписавший себе приговор невинным
— Что значит опозорила? — удивление Смирнова не знает границ, и челюсть его сама собой опускается вниз.
Спохватившись, качает головой, стрельнув глазами в сторону оператора, который, к его великому счастью, сейчас увлечен съемкой народной артистки, и быстро цепляет на лицо маску спокойствия.
— Миловалась со своим любовником, — свекровь цедит сквозь зубы, наградив Лисицкого презрительной гримасой, и, оживившись, меняет свое положение на диване: забрасывает ногу на ногу, устраивая локоть на колене, и сцепляет руки в замок, переводя свое внимание на ведущего.
— Я устала. Вся эта болтовня о несчастной обманутой жене мне уже поперек горла. Лиза, может быть, наконец, признаешь, что и сама не была паинькой? Посмотришь в камеру и на всю страну поведаешь, что и за тобой водились грешки.
— Да что вы? — копирую ее позу, и приподнимаю бровь, ожидая продолжения.
— А разве нет? Тогда, пригласим в студию нашего водителя. Пусть расскажет, куда он тебя возил, едва ли не каждый день, пока твой муж трудился не покладая рук на благо семьи? Или, может быть, Нина Алексеевна, няня девочек, — поясняет студии, на секунду оставляя меня в покое, — поделится с нами своим рассказом о визитах Славы в ваш с Игорем дом?
— Это правда? — заметно приободрившись, словно все что было до давно навевало на него сон, Филипп встает, теперь взглянув на меня иначе: задерживается взором на колене Лисицкого, касающегося моей ноги, и еле заметно улыбается, когда я одергиваю ладонь, к которой так не вовремя тянутся мужские пальцы.
— У вас был роман?
— Нет, — выдыхаю, ощущая досаду, что эту тему вновь вытащили на поверхность: сначала Таня, порочащая мое имя с глянцевых страниц таблоидов, теперь вот родная бабушка моих дочерей.
Смешно, не правда ли, как далеко готовы зайти люди в своем стремлении обелить любимых? Впрочем, в случае с Эвелиной война идет вовсе не за честь сына. Ей просто претит мысль, что их звучная фамилия вывалена в грязи с моей легкой подачи.
— Ну, конечно! Слава, не надоело играть в молчанку?! — впервые вижу ее такой, и невольно вздрагиваю, когда женщина повышает голос, подаваясь вперед. — Держи ответ, вы же это все заварили!
— Вы уж простите, но мне не верится, что наша героиня способна на измену, — мой верный страж, подруга по несчастью в мужском костюме, вставляет свои пять копеек, теперь внимательно меня разглядывая. — Но если это все-таки так, то поделом ее мужу-подлецу!
— Подлецу?! — Эвелина даже встает,
— Вас послушать, так он просто герой, — теперь и рыжая не остается безучастной. Пропуская мимо ушей критику в свой адрес, она принимается о чем-то шептаться с депутатом, и теперь студия больше напоминает улей, где жужжащие пчелы меряются длиной своего жала.
— Думала, выйдешь чистенькой? — едва Филипп объявляет о двухминутном перерыве, свекровь резво подходит ко мне, отпихивая гримершу, уже во всю колдующую над моими губами.
— Постыдитесь камер, — я выжата, поэтому голос мой звучит глухо. Обнимаю себя за плечи, случайно задевая микрофон, и теперь всячески стараюсь вернуть наместо небольшую коробочку, от которой идут тонкие проводки.
— Стыдиться нужно было тебе! Когда устраивала шоу из собственного развода!
— Если бы Игорь не был таким мерзавцем, я бы здесь не сидела!
— А чего ты ждала, когда кувыркалась с его лучшим другом? Благодарностей? Благословения?
— Вы сами слышите, что несете? — не остаюсь в долгу и теперь и сама встаю с дивана, игнорируя покалывание в своих затекших ногах. Гнев поднимается высокой волной, грозясь затопить мой рассудок, чьи призывы к спокойствию становятся еле слышными. Она выше, но я впервые не чувствую робости, не меньше Эвелины пылая еле сдерживаемой яростью.
— Слышу! И если бы ты была хоть чуточку мудрее, с детьми бы тебя никто не разлучал. Нужно было признаться раньше. Все мы взрослые люди!
— Мне не в чем признаваться!
— Твое дело. Тем более что Слава оказался куда смелее, — бросает, и разворачивается на каблуках, оставляя меня в растерянности хлопать глазами.
Кошусь на друга, не в силах выдавить из себя вопроса, и, прячу свой удивленный вздох за трясущейся ладошкой — в глаза он мне больше не смотрит. Потирает брови, опустив голову, и нервно отстукивает пяткой по сверкающему глянцевому полу.
— По местам! — доносится словно издалека, а я все так же стою, ожидая, когда хоть кто-нибудь объяснит, в какую игру меня втянули…
ГЛАВА 32
Я не могу дышать. Отчего-то вспоминаю сейчас тот вечер, когда Игорь смахнул со стола посуду, перевернув блюдо с картофельным пюре, которое неаппетитным пятном красовалось на дорогом напольном покрытии с коротким ворсом.
— Пошла вон! — цедит сквозь зубы, гаркнув на Нину Алексеевну, чтобы та не смела вмешиваться в наш конфликт, и уже хватает пеня за локоть, настойчиво волоча в спальню. Я оступаюсь, едва не свалившись с крутой лестницы, а он и не думает отпускать, игнорируя мое слабое поскуливание, когда неприкрытые колени царапаются о деревянные ступени.