Прямой эфир

Хазин Валерий

И потому мы оставляем здесь лишь немногое из того, что было произнесено той зимой в Венеции, которая и в самом деле – из окон Bauer Hotel на Campo San Moise – выглядела, как толчея фарфора и битого хрусталя.

«Если бы тебе посчастливилось чуть больше, – улыбалась она, накрывая ему лоб ладонью, – из тебя мог бы получиться настоящий венецианец – зоркий и порочный, каких здесь только и встретишь, что зимой… А если бы немного повезло нам, мы увидели бы чудо – город Святого Марка в снегу… Но уже не в этот раз, видимо… Хотя… у меня какое-то странное чувство, как будто впереди у нас – долгое-долгое путешествие…

А что глаза устают без снега – это я помню. Веки точно подпалили, и постоянно

хочется спать – правда? Хорошо помню…

У меня есть подруга, русская художница – она уехала давно, намного раньше меня, и перебралась в Урбино, город Рафаэля. Это на юг, через Болонью, отсюда часа три на машине. А родилась и полжизни провела в Нижнем Новгороде – как она выражалась, барочный город, в котором одни заборы и почти всегда осень… Уезжая, шутила, что жизнь в России намертво вколачивает в нас один железобетонный навык – «следите за руками»… А следить – смеялась она – все-таки хотелось бы за кистью художника или мыслью поэта… Теперь она говорит, что нигде в мире, кроме Урбино, жить бы не смогла – но и ей поначалу бывало тяжко, особенно на побережье в январе-феврале. Тут же никакой тебе «ошеломительной зимы, ни кремнистого небосвода». И «рассвет не горит ежеутренним спиртом…» Тем более у вас, на заливе, где Новый год встречают с «Дайкири Мулато» под пальмами и, чтобы увидеть снег, надо подниматься в горы… Так вот, она все успокаивала: переживешь первую зиму без снега – дальше будет легче. Быстро привыкаешь и начинаешь ценить другое…»

А через день – или два? – в остроугольных сумерках крохотной кондитерской между театром Fenice и Campo SantAnagelo, где их угощали «лучшим кофе и тирамису в Венеции», он почему-то вспомнил, как она предостерегала его под Москвой и инструктировала на случай, если явятся вдруг какие-нибудь «Гулкин и Закоулкин», а явился меж тем восковой и поджарый, с угрюмой фамилией, в которой – как ни ставь ударение – все выходило неприлично: Залубов, хотя, справедливости ради, случалось встречать и других, безымянных. А потом, отсмеявшись коротко, спросил, не знаком ли ей человек из корпоративной безопасности, которого в городе Котор все зовут герр Манн?

«Да, – сказала она. – Коренастый, с физиономией велосипедиста? Ну, такое целеустремленное лицо, как бы только что освистанное ветром? Его настоящая фамилия – Рихтер… если она вообще есть. Он из поволжских немцев, полиглот, с Джаном уже много лет, кажется… Когда-то был даже приставлен к нашей дирекции. Давно – в самом начале, и совсем недолго. Очень неприятный, прилипчивый взгляд. Онетти сказал бы, «искушенный статистикой». За что он сейчас отвечает – не знаю, но, по-моему, по-прежнему фигура не из последних в одной из структур. И радио, наверное, курирует тоже… Что-то случилось? Какие-то неприятности с ним? Может быть, мне позвонить Джану?»

Дан пригубил кофе и покачал головой.

Не сразу – подсказывают нам – но покачал головой.

И тем же вечером – или ближе к ночи? – лежа навзничь в сбитой пене млечных теней и подушек в ее коленях, он спросил, не страшно ли ей: что будет, если тот, кого почтительно зовут аль-Бунн, узнает про них – ведь они не слишком осторожны, и герр Манн отчего-то закружил поблизости, а в состязании щепетильных с внимательными победителей не бывает?

«На этот счет можно не беспокоиться, – сказала она. – Ему не интересно… Тут давно все выяснено и обоюдно оговорено… Не первый год… Fair play… В определенных границах, конечно… Высокие договаривающиеся стороны… и так далее…»

А потом – снова подсказывают нам – он говорил еще тише, почему-то прижимая к переносице опрокинутую ладонь: жизнь его тоже как будто бы закалена статистикой, и хотя ему полагалось бы сойти с ума от незаслуженных даров Адриатики, здесь всех подстерегает случай,

и потому правильнее быть если не предупрежденным, то предуготовленным. Что если тому, кого зовут аль-Бунн, все опостылеет или по какой-то причине он решит «закрыть лавочку», включая, а вернее – выключая из эфира неприбыльное и непрофильное «Радио Монтенегро»? Всем, естественно, будет нелегко, но куда деваться чужеземцу без имени, у кого нет ни настоящего дома, ни паспорта, ни работы? Чем тогда обернутся дары и спасение, когда все разлетится прахом над заливом и не останется ничего: ни голоса, ни отголоска в балканской новелле; и даже имя, как был предсказано, «не мелькнет в примечании к названию эмигрантского кладбища»?

«Я больше не дам тебе коньяка, – улыбнулась она. – Вот уж точно: вколочено стальным костылем… Как будто ТАМ ты не жил безымянным отшельником в железобетонных джунглях и тебе было что терять… И потом, все, чего ты опасаешься – я не думаю… На него не похоже… Знаешь, я несколько раз наблюдала, как он развлекает гостей своим искусством готовить кофе. Например, показывает обжарку зерен редкого островного сорта – из Сулавеси, кажется. Они, видишь ли, почти не темнеют при жарке, и потому их обжаривают «на слух», и высший пилотаж – погасить огонь точно до второго щелчка боба, за секунду, иначе пережаришь… Он обожает это шоу, и я ни разу не видела, чтобы он ошибся: погасил, и тут же – второй щелчок… Поразительно. И совершенно непонятно, чего тут больше – расчета или интуиции… И в этом он весь, понимаешь? Зверское чутье, демонстративная пунктуальность и привычка выполнять любые свои обещания – иногда до одержимости и в таких мелочах…

Словом, я не думаю… Не похоже… Ведь и наша с ним история – это такой многолетний проект престижа, что-то вроде долгосрочной инвестиции, наподобие Sotheby’s или винных погребов… И в твоем случае – я не сразу догадалась, а теперь почти уверена…

У него есть приятель из Питера, владелец виноградников и гостиниц в ЮАР, – он-то понял все это очень давно. И лет пятнадцать назад начал всерьез заниматься чем-то подобным: заказывал написание каких-то удивительных книг, типа «Писем в Кейптаун о русской поэзии», потом финансировал литературный журнал в Берлине, несколько шоу Полунина, кого-то спасал, кого-то вывозил на лечение, и так далее. Тогда многим это казалось в диковинку, а сейчас… Ему есть с кого брать пример. Я почти уверена, что все это – проект с дальним прицелом, очередная инвестиция, а для него лично – пропуск в вечность, и совсем не дорогой, по его меркам… Зверское чутье, говорю тебе, ну и еще кое-что.

Может быть, рассчитывает, что придут иные времена и можно будет имя твое вернуть в Россию без опаски – и тогда он предстанет хранителем, знатоком, спасителем. Ну, как «драгоценным винам настанет свой черед» и прочее… А может, – больше того – надеется, что ты снова начнешь сочинять и здесь, посреди покоя и воли, под его крылом, будет создано нечто… И тогда уже можно будет и тебя предъявлять urbi et orbi, и самому являться чуть ли не Демиургом… Как-то так, думаю…

Словом, бояться не нужно… в ближайшее время, по крайней мере. Мне вообще кажется, что он скоро захочет познакомиться с тобой лично. Выдержав паузу. Было бы очень в его стиле.

К тому же у них грандиозные планы – ты слышал? – на фестивале камелий в марте – в Столиве и Которе, конечно. Концерты, спектакли и вроде бы впервые серия прямых трансляций на вашем радио – из церкви Святого Духа, еще из каких-то залов… Не знаю, коснется ли это твоего графика… Но меня, между прочим, они уже пригласили – представляешь? – памятуя фестиваль Дон Бранко, видимо… И, наверное, я соглашусь… Кто знает, вдруг еще и увидимся там… Не думай о грустном, прошу тебя… Поспи… У нас еще два дня впереди…»