Прямой эфир
Шрифт:
Впрочем, все это – гипотезы. Слишком много неясного, в том числе и с именами… Предлагаю на этом остановиться. И подождать. Я потратил достаточно времени на ваш вопрос. А для официального розыска нужно заявление в полицию. Если надумаете – готов помочь…»
«У нас с вами, – продолжал он, снова оглядываясь, – есть новости и дела поважнее. Здесь, конечно, сейчас с ног сбились из-за грядущего фестиваля, поэтому постараюсь долго не задерживать, хотя, насколько я знаю, вашего графика это почти не касается – так ведь? Кстати, тут на днях мелькнула у меня неожиданная мысль: словно бы я даже слегка завидую вам – в смысле, вашей работе… Серьезно. Иногда… вспомнишь нехотя, чем приходилось зарабатывать на хлеб – «с улыбкою странною», как говорится… И начинаешь задумываться… Ведь сложись все иначе – можно было бы сделаться беззаботным интеллектуалом и странником,
Но, pardon, я увлекся. К делу. Есть новости. Наш с вами скорбный труд не пропал даром: кое-что мы все-таки сумели установить, и, похоже, их замысел напрямую связан с предстоящим праздником камелий. Что естественно – тут будет столпотворение, и на берегу, и на воде.
С этим я и пришел – с просьбой. Может быть, не совсем обычной. Только прошу – не торопитесь отмахиваться.
Наших злоумышленников, видите ли, необходимо сбить с толку, спровоцировать – так сказать, всколыхнуть паутину, чтобы высветить всю сеть… и тут потребуется ваша помощь, ваше непосредственное участие… То, о чем я хотел попросить, может быть, и покажется странным или даже абсурдным, – но, как вы убедитесь, в этом нет ничего опасного, неприятного или противоправного… Хотя… вы – человек умный, много повидавший, и я не вижу смысла вытанцовывать перед вами дипломатические менуэты… Конечно, все это немного рискованно и немного – на грани… как и вся наша деятельность, впрочем. Но мне почему-то кажется, что вам и не нужно ничего объяснять про эту самую грань и про издержки профессии, лишь отчасти законной… Да и не в профессии дело…
Ведь существует не только тайная жизнь слов, но и у каждого из нас – согласитесь? – есть как минимум еще одна, невидимая, а у некоторых – и больше. А уж в нашем с вами случае, чтобы запутаться – довольно уже и псевдонимов – не правда ли? Хотя опять-таки… надо признать, что число этих личин небесконечно, а перемена масок, конечно, далеко не всем по плечу…
Знаете, был у меня приятель, коллега… друг, можно сказать. Вдовец… Он не выдержал. То есть поначалу все шло прекрасно. Вернулся в Москву, преподавал. Отличная квартира на Юго-Западе, на предпоследнем, пятнадцатом этаже. А квартира над ним – на шестнадцатом – много лет пустовала. И первое время он страшно радовался, что наверху никого – ни голосов, ни шагов, ни ремонта. Только зимой было холодновато. А потом что-то произошло. Почти каждую ночь его вдруг ни с того ни с сего начал поднимать с постели какой-то пьяный ор и буханье гулянья с верхнего этажа. Но сколько бы он ни поднимался к соседям сам, сколько бы ни вызывал милицию или даже коллег по службе, – все всегда заканчивалось одинаково: площадка наверху оказывалась темной и безмолвной, строительная дверь – запертой, а когда входили (слегка нарушая закон), внутри не было ничего, кроме голых оштукатуренных стен.
Но и позже, когда его вроде бы убедили в том, что будит его не булгаковщина, а банальный, повторяющийся ночной кошмар, легче ему не стало даже после лечения. Он так и не смог понять, сон ли это, и дальше делалось только хуже: незримые гуляки, казалось, так и спотыкались вниз по лестнице посреди ночи, и после очередного пробуждения грохотом и женским визгом, ему – в тишине лестничной клетки – постоянно и неотступно мерещился табачный дым, водочный дух и запах селедки под шубой. Через год он окончательно спился с круга, а потом и сгинул в спецклинике. А ведь был одним из
Вот тут точно – уверяют нас – Дан впервые усмехнулся громко, заметив, как грубо и неуклюже жизнь или гость его подражают литературе: зачем нужно было это лирическое отступление, когда со средних веков хорошо известна история юноши Лю из Пэньжэня, которому снилось, будто он ходит в публичный дом и там напивается с девушками? И разве не удивительно при этом, что Лю повсеместно считался счастливчиком: в его возвращающемся сновидении он посещал один и тот же, узнаваемый дом разврата, но каждое утро сомневался, сон ли это, ибо после пробуждения его одежда всегда была пропитана винными парами и духами улыбчивых прелестниц?
«Да, – ухмыльнулся и герр Манн, хотя – подсказывают – не особенно весело. – Вы правы… Я снова увлекся. И, возможно, в другой раз посмеялся бы вместе с вами… Или даже притворно повинился бы, признавшись, что соврал и вы схватили меня за руку… Но не сейчас. К сожалению, все это – чистая правда, и только ваше неведение извиняет вашу бестактность… А самое обидное здесь то, что доконал моего друга не хитроумный противник, не какой-нибудь серьезный провал, а вот это – мелкое, вонючее, жилищно-коммунальное… И что все, похоже, действительно кончается вот так – не взрывом и не вскриком, а всхлипом, пошлостью или удушливым шарфом в ванной… Впрочем, я и сам, честно говоря, не очень понимаю, зачем рассказал вам все это… Может быть, потому, что хороший собеседник, как и виски с настоящим вкусом, встречается не так уж часто… Прошу прощения.
Вы правы: время не ждет. К делу. Просьба моя совсем не обременительная, и сводится вот к чему. Я буду очень признателен, если сегодня в эфире, в ходе разговора, вы произнесете пять коротеньких фраз вразброс. Не волнуйтесь: я не стал бы ломиться в эфир кирзовыми сапогами и уж тем более не посмел бы касаться ваших кофейных экзерсисов. Но после эссе и музыки, в живой речи – в ваших комментариях или диалоге со слушателем – я попросил бы вставить пять реплик. Сделать это будет нетрудно: фразы подобраны безобидные, почти невидимые, наподобие шовных ниток, и накладываются они куда угодно, так что непосвященный и не заметит – не сможет различить, так сказать, начала и концы.
В этом легко убедиться – я специально отпечатал их на отдельных бумажках. Вот, например: «Здесь можно было бы поставить точку, но…» Или: «это – преувеличение все-таки…» Или: «пусть сомневаются неверующие, однако…» И так далее…
Как видите, совершенно ангельская невинность – не более чем связки, пустые слова… Но есть важный момент. Тут, видите ли, существенно не только то, что произносится, но и то, когда именно произносится, в какую минуту. То есть сигналом является не фраза сама по себе, а текст, прозвучавший в определенное время, – понимаете? В правом углу каждой полоски – видите? – как раз и указана та минута, тот отрезок времени, когда реплику нужно будет произнести. Никуда не спеша, само собой, сохраняя естественный темп и тембр… Единственная дополнительная нагрузка – минимальная, впрочем, – почаще поглядывать на часы и контролировать время. Вот – прошу… Убежден, что вы справитесь с этим непринужденно и весело, с присущим вам блеском.
Ну, а моя задача будет состоять в том, чтобы отследить, кто и как отреагирует на это в неких предположительных, установленных нами, отдаленных точках…»
И тут – между нами – при повествовательном единодушии вроде бы никак не обойти преткновений угловатых и разногласий печальных.
Никто не спорит: Дан встал внезапно, а герр Манн замолчал, внезапно прерванный.
Но кто взялся бы обрисовать этот обрыв, этот невидимый выдох – изумление взмывшей волны?
Ибо если здесь кем-то была бы поставлена точка, чем бы – спрашивается – отличалась она в речи скоротечной от многоточия или точки, с позволения сказать, с запятой?
Или – спрашивается еще строже – коль скоро (и надолго) воцарилась тишина, сколько потребовалось бы слов, чтобы оставить на языке тягостную, вяжущую медлительность этого обоюдного безмолвия?
А потом – и уже никто не скажет, когда именно, – Дан сделал шаг к двери и сухо процедил: «Нет».
И герр Манн, вскакивая, тоже как будто заторопился: не ослышался ли он и в самом ли деле его собеседник, диджей Бариста, готов так беспечно провалить столь тщательно выстроенную операцию и подвергнуть тем самым риску не только себя, но и, возможно, широкий, хотя и неопределенный, круг лиц – и это в преддверии праздника?