Прямой эфир
Шрифт:
Дан не заметил, как перестал различать сон и бессонницу: казалось, только на работе – в эфире или блогерской осыпи строчек – мозг отдыхал хотя бы немного. И даже череда совещаний и суета на радио перед фестивалем камелий приятно отвлекали, погружали в дремоту.
Он уже не терзал себя бессмысленными размышлениями, зачем Иосиф прицепил арабские аббревиатуры к европейским операм и не логичнее ли было ему, вслед за Авраамом Абулафией, использовать для шифра гематрию каббалистов и «науку о сочетаниях» еврейских букв, например? Может быть, конечно, его и вдохновляли беседы Хунайна ибн Исхака и Дауда аль-Исфахани, математиков и толмачей, но не могло ли все это – то есть все целиком – оказаться
Между тем он довольно быстро вычислил, что из 29 аббревиатур Иосиф использовал только десять («девять и еще одна»), и, видимо, не случайно: это были исключительные «сокращения», каждое из которых встречалось в аль-мукатта’ат лишь единожды – в отличие от остальных, повторяющихся – таких, как «АЛИФ. ЛАМ. МИМ» или «АЛИФ. ЛАМ. РА».
Но и это ничем не помогло, хотя в какое-то мгновение впереди как будто бы забрезжила надежда: «изолированные буквы», решил он, могли указывать не на то, что звучит, а на нечто написанное – на слова или фрагменты текстов, как и положено в традиционной криптографии.
Его закружило новым потоком поисков: он начал искать связь между либретто отобранных опер, айатами десяти отмеченных Сур и толкованиями «Онейрокритики». И однажды опять почудилось, что подсказка где-то под рукой: вспомнилась карандашная вязь Иосифа на потрепанном экземпляре «Марии и Мириам» – и, как бы просыпаясь заново, он бросился проверять и это.
Однако сутки или двое спустя вся эта хрупкая оптика, эти сферические зеркала взаимно отражающихся текстов – все было так же позорно и безрезультатно разбито вдребезги.
И, пожалуй, единственным открытием, окончательным и непротиворечивым, стала мысль, пронзившая и разбудившая его прямо за столом, где он уснул в груде бумаг. Он вдруг ясно понял то, что когда-то просмотрели канадские полицейские, расследовавшие убийство Рашада Халифа, математика и переводчика Корана. Убийцы-фанатики в своем ритуальном возмездии много лет назад были чудовищно, нечеловечески последовательны: они нанесли ему 29 ножевых ран – по одной за каждую букву арабского алфавита и за каждую из 29 Сур Корана, открываемых «изолированными буквами» аль-мукатта’ат…
Но по-настоящему страшно ему стало, когда он пошел переодеться, и у зеркала гардероба его внезапно мотнуло влево от усталости, а отражение его – померещилось ему – словно бы помедлив немного, качнулось вправо и двинулось в глубину мглы.
Он уперся вытянутыми руками в дверцы, и долго стоял, ссутулившись, стараясь отдышаться, оглядывая себя в зеркале с ног до головы.
Еще недавно – кольнуло – он смел насмехаться над причудами Иосифа Кана, который, возможно, ощущал себя кем-то вроде тайного посланца «Эфирного сообщества» или вестником «Межпланетного парламента»; а теперь и сам он не мог бы ответить, безумие ли диджея Бариста оказалось заразительным, либо и в самом деле город Котор затеял, как было предсказано, свою ворожбу над очередным иноземцем…
Расхохотался же он – уверяют нас – оттого, что вспомнил о совершенно новом фестивальном графике, ожидавшем «Радио Монтенегро» через неделю, и о том, что запас его кофейных эссе был исчерпан и к завтрашнему вечеру нужно было сочинять новое. Это означало, что можно будет забыть о загадках Иосифа Кана и еще около двадцати часов не думать об арабских аббревиатурах, оперной классике и Артемидоровой «Онейрокритике».
И уже через пять минут – пусть и сомневаются неверующие – он счастливо улыбался, перекатывая карандаш в пальцах и чувствуя, как улетучивается дрожь.
«В средневековом арабском трактате, – написал он, – утверждалось, что кофейное
Кофейное зерно, говорилось там, – лучший дар любовников. Само по себе, еще до того, как быть перемолотым и излиться жгучим напитком, оно воспаляет воображение и пробуждает желания. А желания эти меняются от того, насколько близко подносят зерно к глазам, и какими пальцами перебирают.
Некоторым оно напоминает тугие соски лиловооких дев страны Хабаш, иным же – сокрытые прелести уклончивых красавиц Согдианы.
Если же позволить женщине долго разглядывать кофейное зерно – щеки ее заливает румянец, а дыхание учащается…»
Прямой эфир, или Праздник камелий
И мы уже не спрашиваем, почему история рассказывается и будет ли всякому позволено добраться до конца.
Тут – между нами – немало огорчительных разночтений.
Некоторые по-прежнему убеждены, будто не существует и не может существовать ничего, если об этом не рассказано нами; другие напоминают, что сами мы живы, коль скоро – или до тех пор, пока рассказываем.
Но есть и такие, кто придерживается странной веры: мы живы – говорят они – лишь настолько, насколько живы те, о ком мы рассказываем.
Может быть, поэтому никто и не спорит, и не отворачивается – как ни хотелось бы – когда приходится вспоминать, что за неделю до праздника камелий снова явился герр Манн, внезапный и незваный: вошел, аккуратно постучав, в кабинет Дана незадолго до эфира.
«К сожалению, – сказал он, оглядываясь по сторонам, словно не бывал здесь раньше, – к величайшему моему сожалению, обрадовать вас нечем… То есть кое-что по вашей просьбе выяснить удалось, но, боюсь, – почти ничего утешительного. Во-первых, был один неопознанный труп – утопленник в порту Рисана. Выловлен в ночь перед Рождеством (как здесь выражаются, «Бадни вече»), без документов, ключей и прочего. Вроде бы естественное утопление: упал со скользкого пирса в шторм, высокая концентрация алкоголя в крови, циррозная печень. Теоретически, как ни грустно, мог быть вашим знакомцем. Но поскольку заявлений об исчезновении и запросов не поступало, ориентировки ничего не дали и тело никем истребовано не было, – его захоронил муниципалитет по стандартным процедурам через четырнадцать дней. Протоколы, при желании, можно посмотреть. Но есть и другая версия, менее печальная. В начале января из Тивата в Санкт-Петербург вылетел по российскому паспорту некто Вениамин Дорн, шестьдесят третьего года рождения… Вполне вероятно, это именно тот, о ком вы хлопотали. Во всяком случае, известно, что он пересекает границы регулярно, у него действующий Шенген, а за последние пятьдесят пять дней ни из Тивата, ни из Подгорицы ни один русский по имени Вениамин не вылетал – проверено. Хозяйка же квартиры, которую снимал тот, кого все звали Беном (действительно, русский художник), показала, что сразу после Нового года, европейского Нового года, ее жилец неожиданно собрался «покататься по Европе» и уехал, внеся плату за три месяца вперед, чтобы сохранить жилье за собой. И, по ее словам, это уже не в первый раз – все привыкли… Так что не исключено… и даже можно надеяться, что ваш Бен сейчас не покоится на кладбище возле Рисана в безымянной могиле под цифрами, а попросту «колесит по Европе» или затерялся на совсем иных просторах, поскольку непонятно, было ли для него питерское Пулково пунктом конечным или – напротив – отправным…