Прозрение
Шрифт:
Оба эти документа, обладающие большой притягательной, силой, были по радио и через листовки доведены до немцев на фронте и в самой Германии.
Прозвучал и голос немецкого солдата, сдавшегося в плен Красной Армии или перешедшего на ее сторону.
Уже 27 июня появилась первая листовка немецкого антифашиста Альфреда Лискофа. Это он, рискуя быть обстрелянным с обоих берегов, переплыл Буг, чтобы предупредить наших пограничников о предстоящем нападении на СССР, Лискоф сделал это сразу же, как только в 222-м полку 75-й дивизии, где он служил, зачитали приказ о наступлении. Мы, конечно, не могли упустить случая поговорить с первым перебежчиком. Вскоре Лискоф был доставлен в Москву. Высокий, "рабочего покроя" немец в чине фельдфебеля располагал к себе, вызывал доверие.
–
– Мои родители и я ненавидим Гитлера и его власть. Для нас СССР - дружественная страна, и мы не хотим воевать с советским народом. В Германии таких рабочих семей много. Они не хотят войны с вами.
Его рассказ был опубликован в "Правде". Он-то и послужил основой листовки, напечатанной с его портретом, которая возвестила немецким солдатам, что и в вермахте есть противники войны и гитлеризма, друзья Советского Союза. (Впоследствии А. Лискоф погиб, оставаясь до последнего дыхания верным идеям борьбы с фашизмом.)
Я уже упоминал об экипаже Ю-88, приземлившемся в районе Киева, и его обращении. Нам известно также об одном унтер-офицере, который бросился в реку Сен с той же целью, что и Альфред Лискоф.
На Ленинградском фронте паролем для перебежчиков стало имя лейтенанта Эрнста Кёлера - первого немецкого офицера, сдавшегося в плен. Он заявил, что не хочет воевать против Красной Армии и готов помогать ей во всем. Кёлер всю войну провел на фронте в рядах антифашистов.
В районе города Холм с немецкого самолета была сброшена записка со словами, написанными латинскими буквами: "Помогите свергнуть Гитлера, давайте кончать войну!"
В районе Тарнополя перелетел линию фронта обер-лейтенант Эбергард Каризиус, заявивший о своем "несогласии с гитлеровской войной против Советского Союза, как и с другими его (Гитлера) агрессивными войнами, которые приведут Германию в бездну". При активном участии Каризиуса 32 пленных немца написали обращение к солдатам и населению Германии антифашистского содержания.
Под Одессой сдался в плен румынский майор Бадая. "Румыны не хотят погибать, грабя чужую землю, - обращался он к своим солдатам.
– Гитлеровцы - не друзья наши, а враги". Он призывал переходить на сторону Красной Армии, не опасаясь расстрела. "А лучше, - советовал майор Бадая, оставлять фронт и расходиться по домам". Его агитация имела успех: большая группа румынских солдат, перешедшая линию фронта, обратилась с коллективным письмом к тем, кто еще оставался под ружьем у немцев. В письме они объявили себя "решительными противниками продолжения ненужной для румынского народа войны" и призвали соотечественников в тылу и на фронте "выступать против подлинных врагов, опустошающих родину и заставляющих румына класть голову за чужое дело".
Под Великими Луками на нашу сторону перешел ефрейтор Франц Гольд, немец из Судет. Он рассказал, что его отец, мясник по профессии, коммунист, и его взгляды разделяет вся семья. Потому-то он, Франц Гольд, и перешел таков был наказ семьи, - чтобы помогать, чем сможет, Красной Армии. Вскоре немецкие солдаты в окопах читали его бесхитростную листовку: "Спросите повара Франца Гольда" (Гольд был в лагере для военнопленных поваром).
О случаях добровольной сдачи в плен или перехода на сторону Красной Армии нам все чаще и чаще доносили из войск. Советской и мировой общественности такие факты говорили о существовании и другой, антигитлеровской Германии, о противниках войны, готовых стать в ряды активных борцов с фашизмом. Это важно было для нас, поскольку означало, что во вражеском стане имеются наши потенциальные союзники.
Начальники политорганов получили указания проводить с пленными политработу, привлекая их на добровольной основе к пропаганде среди войск противника.
Работа по воспитанию пленных в антифашистском духе широко развернулась в лагерях для военнопленных. Большую роль при этом сыграло утвержденное в начале июля 1941 года Совнаркомом СССР "Положение о военнопленных"{36}. Оно было составлено в духе Международной Женевской конвенции 1929 года, растоптанной гитлеровцами:
Думаю, есть смысл, хотя бы вкратце, пересказать содержание этого неукоснительно соблюдавшегося Положения, тем более что сегодня, спустя десятилетия, антисоветчики в ФРГ издают целые тома небылиц и клеветы об условиях жизни военнопленных в СССР в годы минувшей войны.
У нас запрещалось оскорблять военнопленных, жестоко обращаться с ними, угрожать им и принуждать их сообщать сведения о положении Германии, отбирать у них обмундирование, обувь и другие предметы личного обихода, их документы и знаки различия. Раненые и больные, нуждающиеся в госпитализации, немедленно получали медицинскую помощь. Для солдат и отдельно для офицеров устанавливались нормы обеспечения предметами первой необходимости. Предоставлялось право сообщать на родину о своем местонахождении. К работе на основе особо разработанных правил привлекался рядовой и унтер-офицерский состав (офицеры и приравненные к ним - лишь с их согласия). На военнопленных распространялись постановления об охране труда и рабочем времени, действующие в данной местности в отношении советских граждан, занятых таким же трудом. При исполкоме Красного Креста учреждалось Центральное справочное бюро о военнопленных.
Какая же пропасть разделяла условия, определяемые советским "Положением о военнопленных", и те, которые били, установлены в отношении военнопленных в фашистской Германии. "В войне против СССР, - поучал Гитлер, - отбросить всякую солдатскую этику и законы ведения войны. Быть беспощадными и не наказывать военнослужащих за убийства военнопленных и жителей Советского Союза..."
"Положение о военнопленных" мы перевели на языки всех воюющих против нас стран и широко распространяли в их армиях, разъясняя гуманную политику Советского правительства, о которой так хорошо сказал в свое время Николай Островский, наш замечательный писатель и политбоец: "Вооруженный враг встретит у нас лишь одно - смерть и уничтожение. Солдат капиталистической армии, бросивший оружие, прекративший войну, - это уже не враг".
Для ведения идейно-воспитательной работы в тыловых лагерях военнопленных были в короткий срок созданы библиотеки с политической, научно-популярной и художественной литературой на иностранных языках, отобраны несколько десятков советских фильмов с субтитрами. Выезжали в эти лагеря агитпропбригады, члены которых в течение одного-двух месяцев читали лекции, доклады, проводили беседы и т. д.
Налаживалась и культурно-массовая работа: создавались художественная самодеятельность, различные кружки... Были введены должности пропагандистов - ими становились в основном политэмигранты-коммунисты. Так было положено начало большой и трудоемкой, но весьма перспективной работе, принесшей, как мы далее увидим, большие результаты.
У нас, в седьмом отделе Главного политического управления, было создано отделение по работе с военнопленными. Первым из отдела выехал в лагерь, находившийся в районе Рязани, батальонный комиссар Александр Владимирович Кирсанов. Молодой ученый-экономист, человек большой культуры, тактичный, хорошо знавший Германию и немецкий язык, он довольно быстро снискал расположение некоторых пленных, беседовал с ними о войне, о положении на фронтах, о событиях в мире и в Германии, о лагерной жизни, об их настроениях и планах. Затем он начал выступать с докладами перед более широкой аудиторией пленных, рассказывая о причинах, характере и перспективах войны, об СССР и Красной Армии, об отношении советских властей к пленным. Немцы, как правило, внимательно слушали, но поначалу активности не проявляли, вели себя замкнуто - так, словно перед тобой не человек, а наглухо застегнутый мундир. Однако наступает все же момент, когда в ответ на человеческое отношение хочется выговориться, и пленные стали говорить все более и более откровенно. И хотя едва ли не каждый из них рассуждал о войне по-своему, заметна была общая усталость от нее. Некоторые воевали с сентября 1939 года, а настоящая война только начиналась, и они это ощущали.