Проза Дождя

Попов Александр Евгеньевич

– Прости, не обращай внимания, просто что-то сорвалось.

Нас искали, мы не отзывались, и мне дураку поверилось, что всё обойдется.

– Ну, вот и всё!

– Что всё? Идем, да?

– Всё это всё.

Тихо. Слышу, как пальцы плачут.

Признание

Свадьбы шум ушел. Их оставили вдвоем. Они разошлись. По углам разошлись, обнажаться

до Адама и Евы. Потом легли в белое облако, он с левой стороны, она – с правой. Она ждала, ждала объятий, слов, поцелуев ждала. Он замер. Ни шороха, ни звука. Она понимала, что облако – праздник тех, кто остался на Земле.

Ожидание капля за каплей уходило из нее. Мгновения мяли мгновения. Музыка тишины лепила из тела сосульку льда. Она отчаялась ждать, она умирала от стужи безысходности. И вот, когда казалось, что всё уже кончено: и свадьба, и жизнь… – он наконец признался ей во всем.

– Я не умею.

А люди на Земле заметили, что пошел дождь: глупый, слепой, несмышленый.

Жена

Всё знает: и размер головы, и обуви. Без зарплаты, без отпуска на руки просится. Фамилию ей дал. Имя бы еще какое придумать.

Прикосновение

По паспорту холостой, по характеристикам – бездетный. Детектор определил: дети имеются, жена в наличии. Любопытство людское не имеет границ. Попросили предоставить адрес семьи. Открыться – что приговор подписать. Правду мою ни один ум не примет. Взяли пробу на ДНК. Дело до журналистов дошло, стали разнюхивать, что да как. Покоя лишили, так и волю потерять недолго. В стране проживания семью не обнаружили. Интерпол подключили, прошерстили континенты, и там нет. Наблюдают за мной, как за кроликом подопытным. Им понять охота, кто врет: детектор или я. А никто, каждый по-своему прав.

Противно, проводами обмотали, как трансформатор какой-то. Думать боюсь, вдруг мысли прочитать смогут. А не думать как? От головы избавиться не просто. Под краном с холодной водой держу, вода не только грязь с лица смывает, но и мысли из головы. Насморк с чихом одолели, чихаю так, что клопам тошно. Чих мысли из головы начисто соскабливает. Думать окончательно разучился, скукотища. Еле до октября дотянул. Октябрь – мой месяц, мой остров, мой возраст. В нем меня не найти, следов не обнаружить. До семьи, чтобы не замерзнуть, жег костры, они грели. Потом запреты пошли. Всё прекрасное под табу. Осенью – костры, весной – сосульки. Лишь бы до снов не дотянулись, если запретят сны зимой, у жизни смысла поубавится. Октябрь – не время, он – место. Месяц – часть луны. Октябрь – частица света и тепла. Как попал в него, трудно сказать. Попал.

Я полосатый, то нравлюсь, то нет. Детей Бог дал. До этого тоже жил, видел много, но не себя. Голос слышал, тень замечал. А тут вижу родинки на телах, узнаю форму ушей, плеч, глаз. В их глазах столько меня. Я знаю, самое прекрасное на свете – прикосновения. Я прикасаюсь. Ко мне прикасаются. Я нужен. Я – осень. Там, где они живут, осени нет совсем. Всё есть, а осени нет. Они говорят на другом языке, ни слова из которого не понимаю. Выглядят иначе. По первой смущало, потом понял: глаза составляют всего лишь два процента тела, дырочки в ушах – и того меньше. Есть тепло и свет, всё остальное второстепенно.

Слова из тени, а где тень, там нет ни тепла, ни света. С появлением детей из меня ушло лишнее, я заметил в себе признаки осени, меня стало больше. Зимой возвращаюсь обратно, люди оглядываются, не выдерживают, спрашивают:

– Почему от тебя осенью несет?

Не знаю, как объяснить, во мне нет времен года. Я не пригоден для повседневности. Я часть осени, я – октябрь ее.

Опять обмотали проводами, пытаются понять, кто врет, детектор или я. У них декабрь, им холодно от себя и темно от слов. Самое прекрасное на свете – это прикосновения, они там, где осень.

Русские вопросы

– Кто виноват?

– Мы.

– Что делать?

– Знакомиться с людьми заново.

Муму

Все ушли, меня с умом оставили. И куда с ним?

Ум хуже Муму, люди не Герасим, они и стакана воды не подадут.

Дуэль

– Ты в прошлый раз спрашивала о поведении пуль во время дуэли.

– Да, ты что-то узнал?

– Не о всех, лишь о тех, что дают осечку.

– И как они?

– Как и мы с тобой.

– А мы причем?

– Мы в лифте застряли.

– Ой.

Лавочник

– «Лавки» – от собачьего лая?

– Нет, от английской любви.

Родиться в средние века – что в середке очереди стоять. Надеешься, а остаешься с носом. От надежды одышка. Так что мы все на одно лицо, друг друга сходу узнаём; нас мало, кто поумнее – там остались. Мы от глупости в чужой век, что не в свой карман залезли.

Ладно, пора о себе. Я – лавочник. С утра до вечера на лавочке сижу, советами делюсь, кто лаской благодарит, кто масла на кусок хлеба намажет.

Мужики нынче не в почете, домино из дворов изъяли, пиво подростково. Дома отдыха в прошлом веке издохли. Пенсия – посмешище. Торгую втихаря. Буковка – что семечко. Рассказ – стакан. Ведро – повесть, мешок за роман сойдет.

– Скажи, лавочник, а жить как?

– Приворовывая.

– Воровать-то что?

– Самое необходимое: солнце, воздух, воду.

– А дальше?

– Посредственность всё равно верх возьмет.

– Это как?

– Дни средой станут, календари упразднят.

– Мудрено что-то. Сам что по этому поводу думаешь?

– Я не думаю, я на лавочке сижу.

– Лавочник, а лицо человеку зачем?

– Для обозначения переда. Я себя с недавних пор к людям искусства причислил. Пользы нет, а спрос существует. Ладони у меня теплые, люди туда солеными семечками плачут.

– Лавочник, а когда ты догадался, что молодость ушла?

– А как вечер в глазах застрял, понял – на лавочку пора, там мое место.

– Завидую я тебе, лавочник.

– Зависть, милый, заслужить надобно, выше ее награды не придумали. Мир – что сыр. Пока живешь, сыр у англичан сэр, у французов – сир, а как помрешь – на одну дыру станет больше.