Провокатор
Шрифт:
– А что тюр-рьма? Тюр-рьма тоже пр-рекр-расное место для очищения душ заблудших, – ухмыльнулся Шнейдер.
– Вот и я говорю.
– Так… – глубоко затянулся «герцеговиной» Шнейдер и уже не спускал глаз с собеседника. – И куда же ты гнёшь, Ер-ремей Тимофеевич?
– Там и достойные кадры можно подыскать на смену некоторых, если потребуется, – цедил сквозь зубы толстячок, опять будто не слыша вопроса. – Наши есть орлы! Мне даже в некотором роде знакомы некоторые. Вот, полюбуйтесь, чем не лихой писарь!
Он не спеша нагнулся к своей сумке под столик, достал оттуда тёмную неприметную папочку, развязал тесёмки
– Минутку… – перебирая листки, толстячок шевелил губами. – Вот! Я полагаю, вы догадаетесь, что сие перлы из протокола допроса арестованного врага. Итак, читаю: «Я это не апробировал, мотивируя риском провала и потерей возможности вести завуалированную контрреволюционную работу внутри Всероссийской коммунистической партии большевиков!..» А? Каков выверт! Каков стиль! Каков сукин сын!
Шнейдер криво ухмыльнулся.
– Нет! Вы только вкусите! Какая интрига для дальнейшей разработки врага и как закручено: «риском провала и потерей возможности вести завуалированную контрреволюционную работу»!..
– Тр-рафар-рет, – покривился Шнейдер и цыкнул сквозь зубы презрительно. – Похоже, что автор-р списывал ещё с бумаг из дел двадцатых годов. Учебный матер-риал! У нас этих писар-рей да забойщиков р-развелось!.. Не хуже меня знаете.
Майор, конечно, знал, что в следственном аппарате Министерства госбезопасности процветают два типа следователей: «забойщики» и «писари». Нормативные материалы позволяли применение физического воздействия на врагов народа, поэтому следователи специализировались, строя тактику допроса, один мастерски избивал, выбивая нужные показания, второй лихо и хитро записывал. И то, и другое требовалось делать умело. Кроме того, существует так называемая «французская борьба» – метод оформления протокола допроса подозреваемого, когда по шаблону делается следующее: сперва арестованный будто всё отрицал, заявляя, что не виновен, а затем, прозрев под воздействием следователя и раскаявшись в содеянном, шёл на полное и безоговорочное признание. Протоколы при этом представляют собой яркий образец поточно-конвейерного штампования, но в нареканиях он не нуждается, наоборот. Поэтому толстячок лишь слегка улыбнулся на реплику подполковника.
– Не скажите, милейший Яков Самуилович, не скажите, за неимением времени, я бы и большее вам изобразил, – толстячок пожевал губы, полистал бумаги. – Перед нами явный талант! Он и в тактике силён, и стратегия в допросах просматривается, переплюнет наших во французской борьбе.
– Ну, ну, – махнул рукой Шнейдер, – по бумажкам-то выводы делать?
– А я вам его представлю, как приедем, – улыбнулся толстячок. – Дожидается нас, готовится.
– Похвально, похвально. Узнаю ваши методы, Ер-ремей Тимофеевич, – Шнейдер сделал приглашающий жест к рюмкам. – Вы, как обычно, наступление не начинаете, не подготовив плацдар-рм.
– Мы что, мы в штабе… исполняем приказы, – скромно заблестел замасливавшимися глазками толстячок и потянулся к рюмке.
Вот так этот день начинался – нервами, беготнёй, руганью; об этом Минин догадывался, а вот где и чем закончится,
– Как вчера добрались? – помня старое правило, решил начать он первым и даже изобразил участливую улыбку.
Квасницкий только хитро подмигнул в ответ.
– Курить нет? – не отставал Минин.
– Я же не курю, Артём Степанович. Голова бо-бо?
– Сплошное паскудство. Я там чего не так?
– Молодцом. Вы же спать легли.
«Чего это он вдруг на “вы”?» – отметил про себя Минин, а вслух, покосившись на дверь, шепнул:
– И не говори. Себя не помню. Вроде пошумели?
– Что вы! Жмотов немного… муху у вас пришиб, – хмыкнул Квасницкий, – и весь скандал.
– Вот, вот. Я что-то припоминаю, – Минин поднялся, похлопывая себя по карманам галифе в надежде на завалявшуюся папироску, отодвинулся подальше от двери и вовремя, так как она с шумом распахнулась, и в приёмную вылетел взлохмаченный Баклей, лицо которого больше напоминало раскалённый утюг с пылающими вместо глаз угольками.
– Заседаете? – с разгону рявкнул он на обоих вытянувшихся перед ним. – Капитан Минин, ты-то что тут штаны дырявишь?
– Я… – не успел рта открыть тот.
– Давай за мной! А вы, лейтенант Квасницкий?.. – уже из коридора донёсся его бас, но услышать пожелания заместителя начальника управления лейтенанту не довелось, так как дверь прикрылась, и за ней исчезли и говоривший, и оперуполномоченный.
– Тебе заниматься нечем, Степаныч? – не оборачиваясь, уже принялся за капитана Баклей. – Нам же ехать. Ты готов?
– Но полковник Ахапкин приказал ждать.
– Полдня высиживаем. Не понимаю ничего. Там труп пропадает, а мы чего-то дожидаемся.
– Но…
– Когда они теперь прикатят, эти проверяющие? Об этом кто-нибудь задумывался? Мы обернулись бы сами за день ещё вчера и схоронили бы спокойно. А теперь где мне лёд добыть? Я ответственность с себя снимаю.
– Ну а формалином нельзя?
– Протухнет. К тому же уничтожим возможность дальнейших химических исследований. Тогда уж точно – не сносить нам головы.
– А льдобазы? Рыбзаводы наши на что? Там этого льда завались круглый год.
– Точно! – даже остановился Баклей, и лицо его прояснилось. – Ты где раньше был? Сбегай, дозвонись, выдай им команду, чтоб лёд везли в резалку. Только срочно у меня! Надежды, конечно, мало, всё ж осень на дворе, но, может, откопают они ледок.
И Баклей скрылся за дверьми своего кабинета.
– Вот так всегда, – досадуя, Минин рукой махнул. – Как же, начальство! Самому звонить – две минуты, так нет, тащись теперь вниз, обрывай телефоны.
И он поплёлся на первый этаж в дежурку.
На квартиру повесившегося они добрались спустя несколько часов. Баклей долго и нудно собирал с собой ещё кучу оперативников и криминалистов чуть ли ни со всей лаборатории, а в самом конце вспомнил и про собаку.
– Кобеля-то зачем? – совсем загрустил Минин и в сердцах выматерился. – Будильник в хате не проспишь! Я же вчерась там сам двери опечатывал. Ваша команда?