Провокатор
Шрифт:
В дверь робко постучали.
– Занят! – рявкнул Ахапкин и, скосив глаза на Минина, заторопился: – Личный обыск проводил?
– В присутствии подполковника Баклея, товарищ начальник управления.
– И никаких записок? – Ахапкин словно буравом всверлился взглядом в Минина. – Должен он был после себя что-то оставить. Нутром чую. Неспроста всё это. Хохлом твердолобым был этот Подымайко, но так просто в петлю залезть не мог. Хотя б и по пьяни.
– Не пахло от него.
– Как не пахло! – Ахапкин даже привстал и ладонью махнул на капитана, как на
– Трезв.
– Но, но! Не спеши… Вскрытие ещё не производили. Оно покажет. Ваш брат – мастера зажёвывать. Чего только в пасть не пихаете, чтоб не пахло… Да ты нюхал его, что ли?
– Товарищ полковник!..
– Хватит! Вскрытие покажет, я сказал, – и Ахапкин отмахнулся напрочь от оперуполномоченного, как от мухи. – А дома у него, значит, тоже ничего?
– Баклей Нестор Семёнович не решился туда без вас… Не вскрывали квартиру, но опечатали.
– Ну что же, это верно…
– Я лично, товарищ полковник.
– Так, так… – Ахапкину не сиделось, он ёрзал на стуле, с оперуполномоченного глаз не спускал. – Сам-то что?.. Мысли какие? Подозрения имеются? Твой же начальник?..
Минин пожал плечами.
– Ты же знал его лучше меня? Воевал с ним в Смерше.
– Воевал, – опустил глаза Минин. – Только на разных фронтах.
– Ты не открещивайся, капитан!
– Отчего же. В личном деле всё есть, – поднял светлые пронзительные глаза тот. – И дружили мы до последнего.
– Ну?
– Мужик он прямой был. Правильно вы подметили. Твёрдый. Но чтобы разговоры о собственной смерти вести… Никогда язык его не поворачивался. Песни любил горланить. Песни – да.
– Значит, повода не подавал?
Минин энергично головой отмахнулся:
– Да и не пил он особенно. Другие, бывало…
– Я про других не спрашиваю, – оборвал оперуполномоченного Ахапкин. – Дома, значит, бывал у него?
– Один он, как перст. Попугай чудной и всё.
– Чего?
– Попугай у него занятный.
– Этот ещё откуда?
– Савелия… извиняюсь, майора Подымайко, ещё как прибыл на службу, подселили на жительство к одному семейству. Оба древних старикана без детей и наследников. Ну на второй или третий год он их схоронил, а квартиру за ним так и закрепили. И птица ихняя осталась. Они, говорят, по триста лет живут. Чудной дурачок, говорить умеет и орал по ночам, когда Савелий лампу гасил. Он его из-за этого Провокатором звал.
Ахапкин в недоумении уставился на оперуполномоченного.
– Будил тот его среди ночи, только заснёт…
– Сам он провокатор! – зло взвился Ахапкин. – Провокатор и есть! Такое спровоцировать только враг народа может. Мне вон в Сталинграде, знаешь, что сказали? Я ж сюда оттуда примчался, в дом не заглянул.
В дверь опять постучали, но уже настойчивей.
– Войдите! – крикнул полковник, махнул рукой Минину, а сам полез за папироской. – Кому там не терпится?
– Мне выйти? – подскочив на ноги, вытянулся Минин.
– Подожди в приёмной. Понадобишься, – глубоко затянувшись папироской, выдохнул с удовольствием клубы дыма
В дверях Минина чуть не сшиб подполковник Баклей, рвущийся к начальству; капитан успел посторониться, прикрыл дверь и, тяжко переведя дух, уселся к стене, ничего не замечая и не подымая глаз. Напротив, запрокинув ногу на ногу, высиживал, дожидаясь своей очереди, Квасницкий. Пытливо уставившись на капитана, он сверкал тонкой оправой очков.
– Нет, что вы мне ни говор-рите, Ер-ремей Тимофеевич, – помешивал чай в мельхиоровом подстаканнике и поглядывал в тёмное стекло постукивающего на рельсах вагона Яков Самуилович Шнейдер, – а всё же чем тщательнее скр-рывается, тем яснее обнар-руживается.
В молодости, видно, красавец, высокий, сухой, горбоносый брюнет и теперь без единой сединки, мизинцем коснулся ровной струнки усов и повторил, заметно грассируя:
– Тем яснее обнар-руживается.
– Да, да, – соглашался, копаясь в просторной дорожной сумке, развёрнутой на купейной скамье, собеседник, пожилой толстячок с брюшком и обширной лысиной на макушке. – Так и оборачивается в жизни, милейший Яков Самуилович. Так всё и сопровождается.
– Даже в прир-роде такой закон есть. Помните? Сохр-ранения веществ! Р-равенство…
– Я бы сказал, товарищ полковник… – встрял было толстячок.
– Но, увы! – не замечая и не слушая, перебил его Шнейдер и грозно глянул. – Мир-р желает быть обманутым.
– Да, да… Всё именно так.
– Не р-раз я твер-рдил товар-рищу Медянникову, что тем и кончится. И что же?
– Назар Егорович, он – да, он долго запрягает.
– Пр-ринял он какие-то мер-ры?
– Ах, чтоб её! – всплеснул руками толстячок.
– Что? – уставился на него Шнейдер.
– Нашлась пропажа! – Еремей Тимофеевич, ликуя, и даже торжественно протянул ему из глубины сумки мельхиоровую чайную ложку. – К стаканчику, пожалуйста, милейший Яков Самуилович. А то, не дай бог, затерять, меня Анна Юрьевна моя… Ого-го!
Он улыбнулся, совсем засмущавшись, и ещё извинительнее добавил:
– Ахапкину симпатизирует наш Назар Егорович, Ахапкину. Я вам тоже докладывал. Помнится, они вместе воевали.
– Да бр-росьте вы! – взорвался Шнейдер, брови возмущённо поднял, но ложку принял. – Я сам давно замечал в их отношениях некую… опр-ределённую закономер-рность… А воевали? Так что же? Вр-редить делу?
И он попытался даже встать, весь в чувствах, но длинные ноги упёрлись коленками в столик, и он только скрипнул зубами.
– Есть вполне конкр-ретные указания заместителя министр-ра Михаила Дмитр-риевича Р-рюмина в отношении всех этих… бывших. Скр-рытых вр-рагов! И смер-ршевцев, кстати, это прежде всего касается.
– Да, да… Я, так сказать… – толстячок нагнулся к сумке, выхватил и завертел в руках, явно раздумывая, бутылку с приятной яркой наклейкой. – Я, так сказать, в качестве видимых… запомнившихся мотивов хотел бы довести до вашего сведения…