Противостояние
Шрифт:
Фрэнни, в свою очередь, едва не сказала ей, что беременна (треть срока уже осталась позади), но в последний момент сдержалась. Побоялась, что ситуация изменится только к худшему.
Теперь их стало шестеро, а не четверо (Глен наотрез отказывался садиться за руль мотоцикла и всегда ехал со Стью или Гарольдом), но появление второй женщины ничего не изменило.
А как насчет тебя, Фрэнни? Чего ты хочешь?
Если бы ей пришлось существовать в подобном мире, подумала она, а биологические часы организма удалось бы прокрутить назад на шесть месяцев, она бы выбрала такого, как Стью Редман… нет, не такого, как он. Она хотела именно его.
Цивилизация ушла, с двигателя человеческого общества содрали хром и мишуру. Глен Бейтман неоднократно высказывался на эту тему, всякий раз безмерно радуя Гарольда.
Эмансипация женщин, решила Фрэнни (думая, что откровенность действительно должна быть полной, а не частичной), – нарост на индустриальном обществе, ни больше ни меньше. Женщины находятся во власти своих тел. Они уступают мужчинам ростом и весом. Они обычно слабее. Мужчина не может родить ребенка, а женщина может – это известно любому четырехлетке. И беременная женщина – уязвимое человеческое существо. Цивилизация прикрывала зонтиком здравомыслия представителей обоих полов. Эмансипация – вот оно, это слово. До появления цивилизации с ее взвешенной и милосердной системой защитных мер женщины были рабынями. «Давайте не будем подслащать пилюлю – мы были рабынями», – думала Фрэнни. Потом тяжелые времена закончились. И символом веры женщин, который следовало бы вывесить в редакции журнала «Мисс», предпочтительно вышитым гладью, стало следующее: Спасибо вам, мужчины, за железные дороги. Спасибо вам, мужчины, за изобретение автомобиля и убийство индейцев, которые думали, что неплохо и впредь оставаться хозяевами Америки, раз уж они появились здесь первыми. Спасибо вам, мужчины, за больницы, полицию, школу. А теперь я бы хотела голосовать, будьте так любезны, и иметь право идти своим путем и самой творить свою судьбу. Когда-то я была рабыней, но теперь с этим покончено. Мои дни рабства должны остаться в прошлом; мне незачем быть рабыней, как незачем пересекать Атлантический океан на утлом суденышке под парусом. Реактивные самолеты безопаснее и быстрее маленьких парусников, и в свободе больше здравого смысла, чем в рабстве. Я не боюсь полета [133] . Спасибо вам, мужчины.
133
Отсылка к культовому феминистскому роману американской писательницы Эрики Джонг (р. 1942) «Боязнь полета».
И что тут скажешь? Ничего. Обыватели ворчат – им не нравится сжигание бюстгальтеров, реакционеры играют в свои интеллектуальные игры, а истина только улыбается. Теперь все изменилось, изменилось за какие-то недели. Насколько – покажет только время. Но здесь и сейчас, лежа в ночи, Фрэнни знала, что ей необходим мужчина. Господи, как же она нуждалась в мужчине!..
И речь шла не только о защите ребенка, не только о заботе о себе любимой (в двойном количестве, считая отпрыска). Ее тянуло к Стью, особенно после Джесса Райдера. Стью привлекал спокойствием, обстоятельностью, а главное, он уж никак не относился к тем, кого ее отец называл «двадцатью фунтами дерьма в десятифунтовом мешке».
И его влекло к ней. Она это точно знала, знала с Четвертого июля, когда они впервые вместе обедали в пустующем ресторане. На мгновение – только на одно мгновение – их взгляды встретились, и ее обдало жаром, прошибло молнией. Она полагала, что Стью тоже знал, как обстоят дела, однако ждал, предоставляя ей сделать первый шаг, принять решение, когда ей будет удобно. Она приехала с Гарольдом и, стало быть, принадлежала Гарольду. Дурно пахнущая идея, достойная самца, но Фрэн опасалась, что этот мир вновь станет дурно пахнущим миром самцов, хотя бы на некоторое время.
Если
С этими мыслями Фрэнни заснула.
Она проснулась в темноте. Кто-то тряс ее за плечо.
Фрэнни протестующе забормотала – впервые за неделю она спала без кошмаров, отдыхала душой и телом, – но потом с неохотой вынырнула из сна, думая, что уже утро и пора ехать. Вот только с какой стати им ехать в темноте? Садясь, Фрэн увидела, что луна опустилась за горизонт.
Тряс ее Гарольд, и на его лице читался испуг.
– Гарольд? Что-то случилось?
Она видела, что Стью уже на ногах. И Глен Бейтман. Перион стояла на коленях у костра в дальнем конце лагеря.
– Марк, – ответил Гарольд. – Он заболел.
– Заболел? – переспросила она – и тут же услышала тихий стон с другой стороны едва тлеющего костра, где опустилась на колени Перион и стояли оба мужчины.
Фрэнни почувствовала, как внутри поднимается черная волна ужаса. Болезни они боялись больше всего.
– Это… это не грипп, Гарольд?
Если Марка свалил «Капитан Торч», значит, опасность грозит им всем. Может, эта зараза никуда не делась и оставалась в воздухе. Может, этот вирус даже мутировал. Чтобы было легче кушать тебя, внученька.
– Нет, это не грипп. Ничего похожего на грипп. Фрэн, ты ела вчера вечером консервированных устриц? Или когда мы останавливались на ленч?
Она попыталась вспомнить, голову еще застилал туман сна.
– Да, оба раза, – ответила она. – Они мне понравились. Я вообще люблю устриц. Это пищевое отравление? Да?
– Фрэн, я только спрашиваю. Никто из нас не знает, что это. Доктора нет дома. Как ты себя чувствуешь? Ты хорошо себя чувствуешь?
– Отлично, просто сонная. – Но она проснулась. Уже проснулась. Еще один стон приплыл к ним от костра, словно Марк обвинял ее в том, что она хорошо себя чувствует, тогда как он – нет.
– Глен думает, что это, возможно, аппендицит.
– Что?
Гарольд кисло улыбнулся и кивнул.
Фрэн встала и направилась туда, где собрались остальные. Гарольд печальной тенью последовал за ней.
– Мы должны ему помочь, – говорила Перион. Эти слова она произнесла механически, будто уже в который раз. Она беспрестанно переводила взгляд с одного на другого, ее глаза переполняли ужас и беспомощность, и Фрэнни вновь почувствовала себя виноватой. Мысли эгоистично переключились на ребенка, который рос в ней, и она попыталась их прогнать, однако они никуда не делись. Отойди от него! – кричал голос разума. Ты должна отойти от него немедленно! Возможно, он заразный. Она посмотрела на Глена, который в ровном свете лампы Коулмана казался бледным и разом постаревшим.
– По словам Гарольда, вы думаете, это аппендицит? – спросила она.
– Не знаю. – В голосе Глена слышались тревога и испуг. – Симптомы есть: у него температура, живот твердый и раздутый, прикосновения болезненны…
– Мы должны ему помочь, – повторила Перион и разрыдалась.
Глен коснулся живота Марка, и глаза больного, наполовину скрытые веками и остекленевшие, широко раскрылись. Он закричал. Глен резко отдернул руку, словно от раскаленной духовки, посмотрел на Стью, на Гарольда, снова на Стью, уже практиче ски не скрывая паники.