Проститутка Дева

Лебедев Andrew

Во второй раз мама вышла замуж с понижением.

Но зато Владимир Александрович был надежный.

После того, как отец от мамы ушел, у мамы развились комплексы.

Она все время говорила Вере, что главное в доме – не то, чтобы с мужем было интересно, а главное, чтобы в семье был душевный комфорт. А именно уверенность в том, что от тебя не уйдут, что тебя не бросят, и дает этот самый комфорт.

Мама всегда подчеркивала свою индифферентность к делам Мигунова. И смотреть программы "Норма Ти-Ви" у них в доме считалось чем-то вроде дурного тона. Но, тем

не менее, когда после очередных свиданий с отцом Вера рассказывала матери о новых успехах своего папашки, о его новых поездках, о его новых машинах и увлечениях, мама слушала с явным интересом, хотя и поджимала губы в презрительной гримаске…

Да…

Конечно, Владимиру Александровичу с его строительным институтом да прорабскими привычками было далеко до папки. Далеко в смысле "культур-мультур", как любил говорить папа.

С папой маме было куда как интереснее, она с ним и в Большой зал Консерватории, и в Большой театр, и на все эти тусовки до какого-то времени ходила, пока Мигунов не перестал ее брать, "чтобы там с блядями беспрепятственно отираться", как говорила мама, презрительно поджимая губы…

Вере было пятнадцать, когда папа окончательно от них ушел.

Переживала она это тяжело.

С одной стороны, маму было бесконечно жалко, а с другой стороны, папка был для Веры всегда воплощенным совершенством, собравшим все те мужские качества, которыми восхищалась девичья душа.

Спасибо маме, она не препятствовала их с папой контактам.

Спасибо ей.

Да и от злобных комментариев и от горьких резюме при дочери мама воздерживалась.

Поэтому Верочка Мигунова почти что ни капельки в папке своем не разочаровалась.

Часто ездила к нему и на его квартиру, и в Останкино на работу. Да и за границу он дочку раза три с собой брал, во Францию, в Канны да в Америку, в Лос-Анжелес дочуру свозил, и мама не возражала, потому как разве дядя Володя свозит на свою прорабскую зарплату? А дочери для университета нужны и языки, и кругозор, и чтобы комплексов не было перед сверстниками!

В общем, за дядю Володю… пардон, дядей Володей Вера его никогда не называла, маминого мужа она сразу стала называть только по имени-отчеству, итак, за Владимира Александровича мама вышла с явной потерей качества, с явным понижением в статусе… И мама изменилась в этом новом браке.

Мама как-то разом воинственно опростилась.

Она стала интересоваться только бытом – только дачей, только уютом в квартире…

Даже кошку завела. Пушистую, с плоской мордой.

Мама очень ревновала свою дочь к папиным подаркам, но никогда против них не возражала.

Понимала, что не по карману ей с прорабом Владимиром Александровичем послать Верочку в школу тенниса в Испанию на три месяца, где один семестр стоил семь тысяч евро. И папочка Мигунов посылал любимую дочурку – пусть порезвится там, в Сен-Жеральдино на зависть школьным подружкам!

Вот и нынче: обещал Верочке на девятнадцатилетие, к окончанию второго курса новенький автомобиль. Пежо двести шестое. И впервые в жизни – не выполнил своего обещания.

День рожденья уже

миновал, а машинку папа не купил.

А Верочка-то уж поспешила расхвастаться подружкам, вот кстати и права водительские получила. Теперь папочка машинку подарит – поедем по Москве кататься!

Верочка выросла девочкой серьезной.

– Выперли Мигунова твоего, поперли его, не все коту масленица! – не скрывая злорадства, сказала мама, едва Верочка выползла на кухню.

– О чем ты? – спросонья еще ничего не понимая, переспросила Вера, машинально проверяя руками, хорошо ли запахнут халат, потому что Владимир Александрович еще не ушел на свою стройку, а Верочке после утренней ванны так хотелось кофе, что дожидаться ухода отчима было просто невмоготу.

– О чем, о чем? Да про папашу твоего по еврейскому радио в новостях только и говорят, – хмыкнула мама и с победным видом поджала губы, будто к справедливой по ее мнению отставке бывшего мужа и она руку приложила. Анна Аркадьевна плотной завесой крутилась по их тесной кухоньке, и, отчаявшись сразу прорваться к плите с вожделенной порцией кофе в мельхиоровой турке, Вера была вынуждена присесть к столу, дожидаясь, покуда мать не докормит своего Володю.

Наконец мать выключила свой невыносимо громкий миксер с гоголь-моголем, а Владимир Александрович крякнув отодвинулся от стола… Утренняя трапеза четы Салоновичей подошла к концу.

Мать и фамилию во втором браке поменяла, дабы отцу досадить.

– Так что радио-то говорит? – переспросила Вера, едва Владимир Александрович выполз из кухни и принялся греметь в прихожей своими зимними сапогами, кряхтя и сопя, напяливая их с помощью длинного пластмассового приспособления, которое по дремучей провинциальности своей называл "косачок"…

– А слушай, сейчас в новостях опять скажут, – хмыкнула мать, прихлебывая жутко питательную смесь из взбитых с сахаром яиц.

– Трудно сказать, что ли? – пожала плечами Верочка. Она счастливо расслабилась, когда, крикнув свое дежурное "ну, я пошел", Владимир Александрович наконец захлопнул за собой дверь.

– Сняли Мигунова с должности главного редактора, вот что радио говорит, – сказала мать.

Верочка помолчала.

Мать сказала ей эту новость таким тоном, будто это Верочка была виновата в их с отцом разводе, так сказала, будто отец с Верочкой были по одну сторону баррикады, а мама со своим Володей – по другую.

Обижена.

Мама была обижена уходом отца.

А Верочка? А в ней если и была обида за маму и за себя, то сила этой обиды в сравнении с маминой была как бы поделена пополам. Потому что ребенок состоит из двух любовей – из любви к маме и из любви к папе.

Мама с папой поженились, когда учились в университете.

Папа на факультете журналистики, а мама на историческом.

Когда Верочка родилась, мама два раза академический отпуск брала, чтобы Верочку в ясли не отдавать. И когда диплом получила, пошла работать в школу простой учительницей истории, чтобы рядом с домом и чтобы больше с дочкой быть, потому что Верочка болезненной девочкой росла.