Прощение
Шрифт:
Бертл Матесон же видел женщину, лицо которой обрамляли слегка вьющиеся белокурые волосы, как у девочки. Он видел женщину, которая четыре месяца ела приготовленные ею самой ужасные на вкус блюда, похудела от этого и стала изящной. Он видел гладкую, нежную кожу и ясные глаза, выражающие удивление по поводу того, что он находит ее привлекательной. И это последнее ему нравилось не меньше, чем ее красота.
— Просто погуляем, — настаивал он. Они пошли в сторону от города вдоль ручья к лесу, через холмы и вдоль потоков, взбухших от таявшего снега, по берегам которых гнездились зверьки и птицы и стояли ивы, чьи ветви, нависшие над водой,
— Расскажите мне о мистере Бейсинджере, сопровождавшем вас в церковь сегодня утром, — попросил Бертл.
Она объяснила, что Роберт старый друг еще с тех времен, когда она жила дома, и что она любит его с детства.
Бертл долго молчал. Где-то в ветвях, позади них, зашуршал бурундук.
— Ну что же, — произнес священник. — Теперь я знаю, на что мне рассчитывать.
Тем временем Ноа и Сара занимались домом, где им предстояло жить после женитьбы. Во дворе Ноа чистил печную трубу, а на него, склонив голову, с любопытством глядела сорока, которая вдруг резко взлетела, мелькнув белым брюшком, и села там, откуда можно было лучше за ним наблюдать. Сара только что окончила мыть окно на втором этаже. Облокотившись на подоконник, она тоже глядела на Ноа. На ней была коричневая миткалевая юбка, белая блузка с закатанными рукавами и фартук с нагрудником.
Ноа присел на корточках и посмотрел вверх.
— Ты уже закончила?
— Окна вымыла. Но мне бы хотелось заняться матрацем.
— Подожди, пока я почищу трубу. Я к тебе сразу поднимусь.
Он продолжал возиться с трубой, а Сара осталась у открытого окна, греясь на солнце и глядя на сороку, к которой присоединилась еще одна. Казалось, птицы тоже чувствовали ароматы весны, поднимавшиеся от земли. Сара глядела вдаль, туда, где стояли ивы, на ветвях которых набухали почки. Она перевела взгляд на Ноа, на его темно-русую голову и мускулистые плечи, двигавшиеся в унисон с руками, когда он орудовал щеткой. Закончив, он поднял трубу, посмотрел внутрь и положил на землю. Потом поднялся, вымыл руки над эмалированным ведром, вытер их тряпкой, которую вынул из заднего кармана брюк, и вошел в дом.
Она услышала его шаги на лестнице и отошла от окна.
— Вот и я, — объявил он, входя в комнату. — Ну, давай перевернем этот матрац. — Он втиснулся между кроватью и стеной, и они вместе перевернули и сложили матрац.
— Тяжелый, прямо как большой мешок с овсом, — заметил он.
— Он на вате, — объяснила Сара, наклонившись, чтобы взбить матрац и расправить в тех местах, где виднелись следы от веревок на бело-голубом тиковом чехле.
Ноа стоял у спинки кровати, позади нее.
— Нам также потребуются простыни и одеяла.
— Я это возьму на себя. — Сара продолжала взбивать матрац.
— И подушки.
— Будут и подушки.
Он пристально смотрел на ее спину. Она так энергично взбивала матрац, что юбки ее ходили ходуном.
— И покрывало.
Она оглянулась через плечо и быстро выпрямилась.
— Ноа! — упрекнула она. Он ухмыльнулся.
— А с другой стороны, кому нужны простыни, одеяла и подушки сейчас?
В мгновение
— Но, Ноа, мы…
— Не надо, Сара, не говори ничего. Я знаю, что можно и чего нельзя…
Он склонился и поцеловал ее, сначала легко, как бы небрежно. Потом поднял голову и посмотрел ей в глаза. Склонившись снова, он целовал, играя ее губами, сначала целуя верхнюю, потом нижнюю, щекоча их усами и усиливая страстное нетерпение,
Он опять поднял голову, и взгляды их встретились. Его пальцы ласкали ее шею. Губы ее были полураскрыты, дыхание участилось. Он целовал ее все горячее, обнимая и гладя ее тело. Былая сдержанность была забыта. Быть может, весна тому причиной, но их поцелуи стали подобны набухающим почкам на ивах. Они вели битву, каждый за себя, за более полные ощущения от неполного слияния. Прижавшись ртом к ее губам, он ласкал ее грудь под фартуком и блузкой. Сара издала легкий стон. Тесно прижавшись друг к другу, они лежали, прерывисто дыша. Наконец они разомкнули объятия.
— О-о-о, Ноа, — прошептала Сара. — Ты все так усложняешь.
— Разве?
— Да, очень.
— Ты не думала так раньше.
— А теперь думаю. Мне трудно сдерживаться.
Он улыбнулся и нежно прикоснулся к ее подбородку.
— Вот это я и хотел услышать.
Они продолжали лежать рядом, наслаждаясь близостью, прикосновениями рук, теплыми солнечными лучами, падавшими на них через раскрытое окно. Полежав еще немного и глядя в потолок, они повернули головы и изучающе посмотрели друг на друга.
— Я, пожалуй, пойду и притащу эту трубу в дом.
— А я, пожалуй, постелю простыни.
Они улыбнулись. Он сел на кровати и потянул ее за собой.
Явное расположение, которое преподобный Бертл Матесон стал выказывать Адди, всколыхнуло жителей города. Куда бы ни пошел Роберт Бейсинджер, он слышал шепоток за своей спиной, а иногда ему прямо задавали вопросы: «Правда, что священник ухаживает за Адди?», «А что происходит между вами и Адди?», «Люди считают вас парочкой, после того как ты вытащил ее от Розы». «Вообще, нехорошо — священник и девица легкого поведения».
С каждым таким вопросом в нем росло раздражение. На его фабрике работники язвительно замечали, что хозяин, наверное, надышался паров ртути, отравивших его организм и, соответственно, настроение. Один раз Роберт даже обрушился на Ноа, когда они обедали вместе у Тедди Рукнера и Ноа заметил:
— Я слышал, что Матесон собирается организовать подобие весенней ярмарки для сбора средств на издание сборника церковных гимнов и сооружение еще нескольких скамеек.
Роберт стукнул кулаком по столу и крикнул:
— Черт побери, Ноа! Почему, куда бы я ни пошел, я должен со всех сторон слышать имя этого человека?!
Ноа не ожидал такого взрыва и сдержанно ответил:
— Извини, Роберт. Это была совершенно невинная фраза.
— Тогда говори поменьше невинных фраз, во всяком случае, с именем Матесона. Он не кто иной, как проклятый развратник!
Ноа промолчал, ел кусок оленины, пил кофе и смотрел, как Роберт ковыряет свою порцию.
После некоторой паузы Ноа сделал еще глоток и спросил: