Прощай, Рим!
Шрифт:
Сережа задержал его, тронув за руку. Он побоялся, что в траттории обо всем не поговоришь, и зашептал:
— Товарищ, вам привет от Колесникова.
— А кто это такой?
— Командир отряда «Свобода». Ему очень хочется повидаться с вами.
— Я тоже очень хочу этого. Затем и посылал человека в Монтеротондо. Идем. Еще успеем, обо всем потолкуем, землячок ты мой дорогой!..
8
Была на исходе вторая ночь. Намаялись партизаны, шагая в темноте по незнакомым каменистым, коварно петляющим тропкам. Наконец Грасси
Чуть развиднелось, и ребята заползли в капанны. Даже о еде не вспомнили, заснули как убитые, не разберешь, где чья голова и чьи ноги. Колесников назначил в секрет Таращенку и Муртазина.
Антон, чтоб не задремать, жует сухой виноградный лист. На кончике языка остается терпкий вкус молодого вина. Выплюнув жвачку, он, не глядя, тянет руку, нащупывая в зарослях новую ветку. В полумраке осеннего утра Антон вспоминает тайгу, лесные поляны, полные скользких темнобархатных маслят и ярких, как яичный желток, лисичек. И кажется ему, что пахнет вокруг влажной, потемневшей хвоей, толстым ковром устлавшей подножие огромных сосен и кедров. Так и ждет, что живым пламенем мелькнет перед глазами белочка и застучит красногрудый дятел…
А Ильгужа не сводит глаз с дороги, ведущей из Рима в Неаполь, как сказал ему Грасси, когда они выбирали место для секрета. Смотрит, слушает и сочиняет письмо своей голубушке Зайнаб.
«Голубушка моя Зайнаб! Знаешь, где я пишу тебе это письмо? Стою в дозоре, вернее, лежу, замаскировавшись в зарослях винограда, около самого Рима. Удивишься и спросишь: как, мол, ты попал туда, Ильгужа мой?.. Когда вернусь, сяду рядышком и, поглаживая твои черные косы и жаркие щеки твои, подробно расскажу обо всем, голубушка моя Зайнаб. Может, ты ругнешь меня, скажешь, нашел время письма писать. В дозоре, мол, надо в оба смотреть. Так я все вижу и все слышу, а письмо сочиняю пока что в уме, в сердце своем. Потом запишу на бумагу.
У вас, наверное, глубокая осень, сыро, черно, а у нас… Фу, что я горожу? У вас, наверное, сейчас дождь не унимается и ветер завывает, а здесь в солнечные дни можно еще разгуливать в одной рубахе. Италия — страна ласковая, теплая, и земля здесь, голубушка Зайнаб, такая благодатная — растет на ней все, что душе угодно. Если правду говорят, нигде больше на свете нет такого ясного синего неба, как здесь, в Италии. Но я, голубушка Зайнаб, кусочек нашей уральской земли, шириной в ладошку, клочок нашего неба не променяю на всю эту Италию. Еще говорят, будто итальянские девушки под стать небу своему и земле своей. Может, оно и так. Но один твой сердитый взгляд мне дороже улыбки любой здешней красавицы… Случалось, что ты покричишь на меня, но теперь даже несправедливые упреки твои звучат в ушах, словно нежная песня… Чу, кто-то идет. Допишу потом…»
Оказалось, что командир. Знакомится с обстановкой.
— Как, Ильгужа, не продрог? Иди поспи, передохни немного. Я сам побуду тут, посмотрю, что делается.
— Знаком! — бодро откликается Ильгужа. — На этой дороге столько добра, что глаза поневоле разгораются. Грузовые машины и автоцистерны прямо-таки рекой текут. Зверь, так сказать, на ловца бежит. Может, говорю, устроим сабантуй немцам?
— Я и сам о том же подумал. Но что
Леонид еще с полчаса пролежал рядом с Ильгужой, наблюдая за движением машин на шоссе. Да, дело заманчивое, надо поговорить с Грасси.
Тот тоже не спит. Жаловаться не жалуется, но по всему видать, что крепко натрудил ноги. Да и не диво — две ночи шли без передышки.
Грасси характером и повадками совсем не похож на «типичного» итальянца. Хоть и работал кондитером на кЪйфетной фабрике, а до сладкого не охотник. Больше любит слушать, чем говорить. Собеседника не перебивает. Ни громких возгласов, ни экспансивной жестикуляции. Сдержан и в горе, и в веселье. При первом знакомстве можно даже посчитать, что человек он скрытный, себе на уме, но когда сойдешься с ним ближе, понимаешь, насколько он прост и прямодушен. И страха не ведает. А немцев ненавидит всем сердцем. Когда при нем упоминают о них, Грасси скрежещет зубами и лицо его покрывается багровыми пятнами.
— Место, надеюсь, понравилось, товарищ Колесников? — спрашивает Грасси, увидев Леонида. — На этот раз я тоже с вами останусь. Москателли, конечно, хороший человек, но слишком уж осторожничает. Как говорится: «О ла ва, о ла спакка».
— А что это значит?
— Сейчас… Сейчас вот вспомню и скажу тебе по-русски… Или пан, или пропал!
«Коли так, — прикинул Леонид про себя, — стало быть, самое время рассказать ему насчет машин на шоссе Рим — Неаполь».
— Согласен! — отрезал Грасси, выслушав его соображения.
— А «начальство» не разгневается?
— А мы никому не скажем. Возьмем да бабахнем!
— Не выйдет. У нас совсем нет гранат и с патронами туговато.
Вечером Грасси отправился в город. Вернулся на следующий день в сопровождении двух итальянцев. Втроем они притащили ящик немецких гранат и мешок, где было малость патронов и с полсотни стальных шипов с четырьмя заостренными шпорцами.
Убрав гранаты и патроны, интендант Сажин недоуменно воззрился на «ежей».
— Это-то на что? Лучше бы патронов побольше захватили.
— Дорогой Иван Семенович, боеприпасы на вольном рынке не продаются, — серьезно так ответил Грасси. — Если умеючи разбросать «ежей» на шоссе, машина поневоле замедлит ход и все движение затормозит. А попадется шофер поосторожнее, так и совсем остановит, вылезет, чтоб убрать «ежа» с дороги. Мы же воспользуемся заминкой и огонь откроем.
— Толково! — одобрил Леонид.
— В штабе тоже предлагают сделать налет на колонну бензовозов, — продолжает Грасси. — Во-первых, в Риме располагается мотомехдивизия немцев, и бензин для них самая насущная штука. Во-вторых…
— А во-вторых, эффект, — улыбается Леонид.
В один из тусклых вечеров, когда надолго зарядил мелкий дождичек, партизаны залегли в кювете вдоль шоссе. Слева была довольно-таки глубокая впадина и мост. Каждый боец получил индивидуальное задание. Народу в отряде немного, поэтому на успех можно было рассчитывать лишь в случае предельно четкой и слаженной «работы». Леонид, Грасси и Муртазин находятся на правом фланге. Они должны метким огнем поджечь машины, когда те будут въезжать на мост. Тогда, воспользовавшись замешательством в колонне, за дело возьмутся и остальные.