Прощай, Олимп!
Шрифт:
Чего же мы хотим от людей, если их память, к несчастью, так коротка. Или к счастью? Нет, все-таки, многое, что забывать не следует, мы с легкостью предаем забвению, особенно что-нибудь постыдное или неприятное для нашей души. Но разве в этом суть рода человеческого, чтобы бороться с собственными пороками через изгнание их из памяти? Разве не должен человек, коль скоро он считает себя венцом творения, понести на себе крест признания собственной вины, пороков и личных, и своих предков? Не есть ли путь глубокого осознания ошибок прошлого и мучительного их искупления в настоящем единственно верным, единственно достойным для человека шагом в будущее? Открещиваясь от такого шага, не обрекаем ли мы себя на вечное возвращение к старым граблям? Да куда там, что это, зачем это? Забыть все как страшный сон и жить дальше мирно и счастливо. Глупо же думать, что люди могут искренне
Профессор стоял у окна кабинета, в тишине, в облаке предощущения, ведь сам он был, как эти тучи, полон ноши, которую пришло время оставить, полон глубоких тонов, как инструмент, что настраивают, когда пришло его время, и он должен звучать. Дождь брызнул, наполняя горизонт туманной пеленой, зашелестели мелкие капли по стеклам и отливам, все стало пластичным, текучим, утратило ясность настолько, что все геометры мира махнули бы с досады рукой, созерцая подобный хаос воды. Смутная грусть подступила к его сердцу, пора сбросить старый панцирь, пусть дети найдут его на песке и гадают: что за диковинное создание оставило такую оболочку?
«Это – перерождение, – произнес Громов, глядя в окно, а пустой кабинет поглотил его слова без остатка. – Да, пожалуй, что так…» – Он покачал указательным пальцем, будто что-то припоминая, подошел к письменному столу, достал из него небольшой блокнот, пробежался пальцами по листам и, открыв нужный, прочел:
Он улыбнулся, посмотрев на дату в конце листа, и мысленно подметил: «Мда… а ведь прошло уже десять лет».
В дверь постучали. Аккуратно приоткрыв ее, на пороге появился Андрей:
– Вы просили зайти.
Профессор кивнул, отложил блокнот и жестом пригласил его занять место на диване. Затем, подойдя к окну, опять взглянул на мокрые крыши, немного помедлил и начал партию с «королевской пешки»:
– Что лучше: знать или не знать? – выдал он, поворачиваясь к Андрею и пристально всматриваясь в его глаза.
Аспирант приподнял брови в легком удивлении, посмотрел на журнальный столик, будто пытаясь найти на нем
– Знать. Определенно знать! – ответил наконец Андрей.
– Но ведь тогда ты сам для себя увеличиваешь страдание.
– Мне кажется, Виктор Иванович, что у нас уже когда-то был подобный разговор, – молодой человек начал прощупывать русло дискуссии.
– Нет, такого разговора у нас еще не было!
Андрей еще внимательнее присмотрелся к собеседнику: тот явно был настроен серьезно. Он снова обдумал вопрос и ответил:
– Страдание лишь тогда становится непосильным человеку, когда лишается смысла. А знание как раз возвращает смысл и поэтому является оружием, позволяющим, в конечном счете, одержать победу над страданием.
«Ну что же, – удовлетворенно размышлял про себя Виктор Иванович, – ход неплох, но ты – на моей территории, и я собираюсь тебя обыграть. А все же, несмотря на разницу в возрасте и опыте, ты – достойный соперник. Хотя, почему соперник? Я намерен сделать тебя союзником. Ах, какая глубина и в таких молодых и неопытных руках!» – А вслух продолжил:
– Думаю, Адам и Ева с тобой вряд ли согласились бы.
– Почему же?
– Они вкусили от древа познания и обрекли себя на изгнание из рая. Они уже никогда не смогут вернуться в Эдем: ангел с огненным мечом всегда на страже.
– Да, но ведь они получили возможность пройти путем человека и, в конечном итоге, возможно, обрести новый Эдем.
Профессор подошел к шкафу, достал из него бутылку и два бокала. Он берег хороший коньяк для особых случаев, и сейчас этот напиток мог очень даже пригодиться. Поставив бокалы на журнальный столик, Виктор Иванович наполнил оба на треть и безапелляционным движением пододвинул один из них ближе к Андрею, а второй взял себе, усаживаясь в любимое кресло. Андрей понял, что разговор будет серьезным и долгим.
– Всю свою сознательную жизнь я стремился разобраться в подлинном устройстве окружающего меня мира, копнуть бытие, насколько это возможно, глубже, – покачивая бокал в правой руке, продолжал профессор. – Я стремился, в конечном итоге, к истине. Да и сейчас преследую ту же цель. Меня никогда не прельщали легкие задачи и простые ответы. Думаю, этим мы с тобой очень похожи. Ну что же, за истину! – он поднял руку с бокалом навстречу собеседнику. Они чокнулись и немного отпили.
– То есть Адам и Ева как первые люди начали путь, который, по-твоему, может привести человечество к весьма желанному финалу? – спросил профессор.
– Почему бы и нет.
– Получается, грех явился тем источником, из которого проистекает путь человечества?
– Нет, – взгляд Андрея давал понять, что в эту ловушку он не попадется. – Грех – это только ошибка, неверное применение силы. Но грех ничего не говорит о силе и уж тем более не является ее источником.
– Ну что же, допустим, ты прав, и действительно идти путем человека есть следование по пути наилучшего применения силы, а знание лучше, чем незнание. И есть некая подлинная человеческая сила, на которую и нужно опираться. Правильно я тебя понял?
Андрей кивнул.
– Хорошо, – согласился профессор, – а если истина окажется не так хороша и приятна, как того хотелось бы, если она будет горьким лекарством, отрезвляющим человека и возвращающим его к собственной подлинности?
– Все зависит от того, что за «подлинность» мы имеем в виду.
«Ага, вот-вот. Это-то и есть ключевой вопрос и камень преткновения», – подумал Виктор Иванович. Он помолчал, напряженно всматриваясь в бокал и поглаживая подбородок, затем продолжил:
– Андрей! Я стою перед непростой задачей, можно сказать, дилеммой. С одной стороны, ты нужен мне в будущем как соратник и последователь, точнее даже не мне, а тому делу, которому мы служим. С другой – я не могу заставить или принудить тебя следовать за мной, да и не хочу такого принуждения. Мне нужен твой свободный выбор, твое решение. У тебя, в отличие от многих, есть одно ценное свойство: ты хочешь и умеешь думать. Поверь, это – огромная редкость в наше время и, возможно, так было всегда. Но есть и то, что тебе мешает, впрочем, как и всем молодым и горячим сердцам: желание спасти все прекрасное без разбора и отсутствие опыта. Мешает понять простую истину, что большей частью этого спасаемого придется пожертвовать ради сохранения меньшей. Ты знаешь, что я всегда старался быть справедливым и требовательным ко всем, и ты – не исключение. Но на тебя я очень рассчитываю, и мне необходима твоя помощь, именно поэтому я и затеял данный разговор.