Прощай, Олимп!
Шрифт:
– Виктор Иванович, в чем я должен Вам помочь? – тихо спросил Андрей, и его карие глаза стали глубокими и понимающими.
Профессор вздохнул, он внимательно посмотрел на Андрея и понял, что пора выкладывать карты на стол:
– Нам необходимо провести эксперимент на резонансных частотах. На… скажем так «добровольце», которого любезно предоставит Спецотдел. Наша задача – подготовить оборудование, провести воздействие и получить результат, подтвердив теоретические выкладки на практике.
– Я что-то такое и предполагал. И опасался. –
– Я делаю это осознанно и по доброй воле. Делаю, поскольку это необходимо. Да, это не очень приятно. Да, тяжело, но необходимо! Вот представь себе: враг напал на твою Родину, и ты, будучи командиром, ведешь своих людей в бой. Тебе и твоим соратникам предстоит убивать других людей, ваших врагов, и, возможно, умирать самим. Разве это легко? Разве в этом есть что-то действительно желанное и благое? Это – необходимость, ведь в бой вступают именно по необходимости, а не из прихоти. И вот тогда в жертву приносятся и мораль, и этика, и сама человеческая жизнь, но приносятся ради сохранения чего-то более ценного, более значимого и оберегаемого изо всех сил.
– С этим всем я согласен, это понятно, но с экспериментами над людьми все совсем не так. Ведь есть определенная этика, мы же практически – как врачи, мы не можем уподобляться Менгеле! И, насколько я понимаю, «доброволец» не будет знать, что с ним делают, и его доброй волей, его жертвенностью здесь не пахнет. Тогда цель неочевидна, и неясно, что мы таким образом оберегаем и от кого. Почему мы должны закрыть глаза на наши представления о гуманизме и человечности?
– Во-первых, – профессор продолжал гнуть свою линию, – этику давно пора изгнать из науки, она только тормозит развитие. Наука и знание о мире должны двигаться вперед, несмотря на личные предубеждения и моральные сентенции. Как ты помнишь, в средневековой Европе и трупы запрещено было вскрывать. Интересно, далеко бы мы продвинулись в медицине при сохранении подобного запрета до наших дней? Во-вторых, есть вопрос, который оправдывает любое действие на пути прогресса, пусть со стороны и кажущееся чудовищным. Это – вопрос выживания нашего вида.
– Помните, что по этому поводу сказал Вознесенский? «Все прогрессы реакционны, если рушится человек».
– Вот! Вот это и есть ключевой вопрос, который требуется прояснить: что такое человек? – подняв указательный палец к потолку сказал профессор. Он глубоко вздохнул, посмотрев куда-то в сторону, и вслед за собственным взглядом отправился в историко-философское плавание к первоистокам человеческого бытия.
Мы же отправляемся следом с той небольшой оговоркой, что позволим себе оставить за бортом излишнюю научную терминологию, и, пользуясь по старинке языком человеческим, ухватим самую суть дела, не растекаясь мыслью по древу.
«В незапамятные времена, тысяч этак… пятьсот, да может, и миллион лет назад, человека, каким мы его себе можем представить, не было и в помине. Куда заводит нас мысль при упоминании о древнем человеке, о человеке первобытном? – Правильно, к его стоянке. А что мы там видим? А видим мы самый что ни на есть элементарный быт: какая-никакая пещера, кострище, примитивные орудия труда, женщин, что возятся с детьми и разделывают принесенную мужчинами добычу. Но в том-то и дело, что стоянка хоть и первобытная, но уже именно человеческая, поскольку и орудия в наличии, и кострище имеется, и даже наскальная живопись может обнаружиться. То есть, имеется быт как часть упорядоченной системы бытия, упорядоченной именно человеком. А наша задача – отправиться еще дальше, в темный предысторический колодец, пронизать эту тьму светом разума и взглянуть на существо, на тварь, еще не знавшую быта, а бывшую полностью частью природы, всецело находящуюся под ее всевластной и роковой дланью.
Не осмелюсь вдаваться в описание этого существа. Скорее всего, оно не очень отличалось от какой-нибудь современной обезьяны и, одновременно с этим было от последней на космически недосягаемом расстоянии, ибо в нем уже зародилось предощущение своего отличия от окружающих тварей, своей несводимости к одному только природному началу. Одним только мизинцем, кончиком волоса, коснулся этот проточеловек нового мира – потрясающего, необъятного, пугающего и манящего одновременно… мира символов. И, по-видимому, пути назад уже не было. Мир природы был для него всем: и лоном матери, и источником пищи, и истоком радости и горя. Все это многообразие форм и эмоций подкатывало к горлу и просилось на уста, материя сама жаждала быть названной и получила желаемое: родилось слово. Да, наверняка это было еще некое “протослово”, но суть от этого не меняется, рожденным в лабиринтах предсознания звуковым символом можно было обладать и делиться, пользоваться и оберегать, защищать и утешать. Для всех спектров отношений и событий оказалось возможным использовать разные сложные звуко-символы. Поистине: вначале было слово! Речь, пусть примитивная, пусть грубая, но зарождалась и, подобно потоку, что по весне прокладывает себе путь с заснеженных гор в долину, понесла проточеловеческое существо в символический мир, к абстрактным понятиям. Мы не знаем, как подобное оказалось возможным, что за солнце взошло на предисторическом горизонте, растопив снеговые шапки горных вершин. Была ли в том божественная воля, воздействие высокоразвитых внеземных цивилизаций или случайное стечение обстоятельств – этого науке не известно. Одно ясно с непреложной очевидностью: у нашего невероятно далекого предка стало, скажем так, на одно измерение больше, и беспримерный скачок состоялся.
Конец ознакомительного фрагмента.