Прощай, Олимп!

Светлорусов Максим

Они встретились на одной из конференций. Он уже был вполне состоявшимся ученым, носившимся со странной и спорной идеей. Нельзя сказать, что он влюбился. Это не была обычная чувственная и сентиментальная любовь, скорее, Ольга поразила, даже околдовала его. Не интеллектом, не образованностью (хотя и в них не было недостатка), нет. Как будто в зеркало смотрел он в ее серые глаза и видел в них нездешнюю глубину, бездну, по краю которой ходил сам и, положа руку на сердце, признавал: бездна эта уже давно манила его и обещала невероятные сокровища. Нужно было только решиться, отбросить сомнения – и шагнуть за край. И он решился.

Профессор посмотрел на часы: было почти час дня.

«Как

раз еще можно спокойно пообедать, а уж потом и в Спецотдел заглянуть, – размышлял он. – В столовую Института лучше не ходить, не хочется сейчас ни с кем пересекаться».

По улице налево от проходной, метрах в двухстах есть хорошее кафе, он мог пообедать там, а оттуда – до здания Спецотдела было не больше десяти минут ходьбы. Так профессор и поступил. Поднялся из кресла, накинул легкую куртку-ветровку, спустился по лестнице в главный холл и, выйдя на улицу через центральный вход, направился в кафе.

Погода все еще стояла хорошая, хотя ветер уже переменился на северо-западный и начал подтягивать небольшие тучки. Город по обыкновению отличался странной и непредсказуемой погодой: в каком бы направлении вы ни шли, ветер почти всегда дул в лицо и вовсе не ласкал, приятно взъерошивая волосы, подобно морскому бризу какого-нибудь южного города. Нет уж, этот походил на старую тупую и холодную бритву, особенно в арках и подворотнях и особенно – зимой. И чем каверзнее и сильнее он действовал, тем больше подкатывало к горлу желание плюнуть с досады, но всегда удерживало благоразумие: этак все равно себя оплюешь. Однако, как мы помним, это был один из тех редких деньков, когда можно смело плевать вперед, да как-то не хотелось.

Пообедав, Виктор Иванович не спеша приближался к зданию Спецотдела. Он зашел за угол, пересек проспект и свернул в небольшой переулок, куда был обращен фасадом пункт назначения: историческое здание в три этажа – желтая штукатурка, белая лепнина и барельефы, арка, наглухо закрытая черными железными воротами, вход под маленьким козырьком и неизменная табличка с гербом. Напротив входа, на другой стороне, приютился крошечный сквер с желто-красными кленами. Посещать старинное здание сотрудникам Института приходилось по разным случаям: то за спецпропусками к особым материалам, то за каким-либо согласованием. И каждый раз направляющийся сюда бедолага странным образом менялся: он как будто становился немножечко ниже ростом, надевал на себя самую благонадежную маску лица и (по крайней мере, так могло показаться) нес в папке вовсе не какое-нибудь заявление, а список собственных прегрешений. Ну, а если несчастного еще и вызвали, тут – все, ведь всякое может произойти!

«Вот чего им переживать? – раздумывал профессор, представляя себе таких “вызванных”, – что может с ними такого приключиться? Ведь самое страшное, что могло их постигнуть, уже случилось – они абсолютно стерильны и безопасны. Тогда зачем же они так переживают всякий раз? Возможно, из опасения по недоразумению быть неверно понятыми, показаться неблагонадежными, в конце концов, быть уволенными. Вот самая страшная кара: увольнение, отлучение от спокойной и размеренной жизни, изгнание из “рая” состоявшегося бытия, из тихой гавани, где у пирсов пришвартовываются на вечную стоянку, покачиваются на легких волнах, ощущая свою безопасность, катера, что и не помышляют об океанских просторах и бурях. И самое радостное и желанное для них, предельная цель – дожить до глубокой старости в таком состоянии, пока не вынесут институтского старожила вперед ногами. Какая пошлость и серость! Но и в “раю” небеса не всегда безоблачны, да и “первородный грех” сопричастности к роду человеческому неизменно сидит под сердцем, пощипывая его при случае».

Краем глаза профессор заметил

скользящий по переулку черный «Мерседес» одной из последних моделей. Непроницаемо затонированная машина бесшумно катилась по асфальту, и только сухая листва кленов шуршала под колесами. Проезжая мимо, автомобиль двигался так медленно, что казалось, вот-вот должен остановиться. Он почти замер напротив Громова, но еще через пару секунд резко ускорился и, набирая обороты, выскочил из переулка на проспект, скрывшись за углом. Только теперь профессор вспомнил, что проходил мимо этого самого авто, припаркованного в начале переулка. Он взглянул на часы. Было без пяти два – самое время подниматься.

Спецотдел имел отношение к Институту только в том смысле, что курировал его работу, как, впрочем, и других подобных учреждений Города. Но поскольку размещались они близко друг от друга, у стороннего человека, естественно, могло возникнуть ошибочное ощущение некоей подчиненности Спецотдела Институту. Однако стоило лишь внимательному прохожему бросить взгляд на табличку с гербом, как он сразу понимал: «Спецотдел» – это только простонародное название, прижившееся в местных кругах. На самом же деле, никакой это не «спец» и не «отдел», а часть всесильной Службы безопасности. Но, поскольку официальное название, красовавшееся на табличке, являлось образчиком канцеляризмов и было неудобоваримо для человеческого уха, в ходу оказалось простонародное, причем, во всех кабинетах.

– Здравствуйте, Виктор Иванович! – встретил дежурный профессора, проверив его документы и подав знак помощнику проводить посетителя. – Вас уже ожидают.

Они поднялись на третий этаж, прошли в приемную. Помощник кивнул секретарю, постучал в дверь и, заглянув, доложил о прибытии гостя, а затем жестом пригласил его войти. Кабинет начальника Спецотдела был просторным и светлым. Немного мебели, портреты президента и директора Службы безопасности – в общем, стандартный хороший кабинет, не содержащий ничего, что могло бы броситься в глаза. Да и сам его хозяин, Дмитрий Петрович Рыков, с виду был человеком категорически стандартным. Если попросить того, кто уже общался с Дмитрием Петровичем, описать его внешность, то на ум могло прийти только что-то общее, без всяких там особенностей и примет: приятный человек в штатском. «Человек в штатском» поприветствовал вошедшего:

– Здравствуйте Виктор Иванович, благодарю за пунктуальность! – он пожал его руку, а второй сделал гостеприимный жест в ту часть кабинета, где размещались три кресла, образуя собой равнобедренный треугольник вокруг элегантного круглого столика. Из кресла, развернутого к входу, уже вставал пожилой человек и направлялся к ним. Рыков представил его как своего доброго и давнего знакомого Антона Марковича. «Добрый знакомый», на первый взгляд, создавал положительное впечатление: невысокий мужчина лет за семьдесят, средней комплекции, опрятно и даже элегантно одетый, мягкое рукопожатие, доброе и радушное лицо, немного «просевшее» в силу возраста. Но вот глаза его сразу впились в профессора и сканировали его насквозь, ни на секунду не отпуская. Казалось, что они обыскали, перетряхнули все и прочитали историю рода вплоть до пятого колена.

– Познакомиться с Вами – большая честь для меня, – начал Антон Маркович. Его голос звучал мелодично, как бы немного нараспев, убаюкивая. – Простите, что отрываю Вас от важных дел, давайте присядем. Вот ведь, возраст: сразу думаешь о том, чтобы присесть, – он опустился в кресло. – Это вам, молодым, хорошо, а я, знаете ли, уже о кресле-качалке подумываю. У Вас, Дмитрий, нет случайно для меня кресла-качалки? – продолжал мурлыкать Антон Маркович, обращаясь к Рыкову. Тот отрицательно покачал головой. – Ну, ничего, это тоже сойдет.