Прощаль
Шрифт:
— Я тебя упреждал!
— Мало бы что предупреждал. Я вольный казак! Я может, на ней женюсь! — сердито воскликнул Федька, но тут и ноги, и руки у него у него отнялись.
Алёна рассмеялась и убежала со свистулькой. А Василий сказал:
— Последний раз упреждаю, полезешь к Алёне, у тебя женилка напрочь отпадёт!
Федька похолодел. Вот гад-колдун! И сделает! Для себя, видно, девку бережет старый чёрт, ему ведь никак не меньше шестидесяти. Но лезть к Алёнке нельзя. Нет, лучше потерпеть. Маленько пожить еще на лёгких хлебах, да смотаться куда-нибудь подальше от Василия.
Дни шли. Становилось всё теплее. Парни и девки всё чаще собирались у околицы. Первыми гулянку начинали гармонисты. Их
Девки все были обуты в новые ботинки с высокой шнуровкой, только у одних ботинки были черной кожи, у других — коричневой. И танцорки так долго и часто дробили каблуками, что прибрежная ярко-желтая глина утаптывалась до плотности камня. Это был «пятачок».
Гармонисты враз оборвали мелодию и стали требовать, чтобы каждая девка их поцеловала, иначе им тяжело играть. Девки целовать их отказывались. Парни сказали, что в таком случае они играть больше не будут.
— Шут с ними! — вскричала Алёна, — мы и без них обойдемся.
В это время из землянки выглянул дед Василий и окликнул Алёну. Она подбежала, разрумянившаяся, ароматная от помад.
— Возьми вот лагушок! Тут квасок на приманной травке настоян. Пусть каждая девка, хоть глоток да испробует. Тогда у вас от парней отбоя не будет! Поняла?
Алёна приняла лагушок, сама отхлебнула, затем передала посудину девкам:
— Пейте, вкусно!
Девушки быстро опустошили лагушок.
— Теперь, айда в хоровод! — позвала Алёна. Девчата образовали круг. Каждая девушка была в цветном сарафане, у каждой в косе — лента. Чувствовалось, что заводилой среди девчат была Алёна. Она и выдала первую частушку:
Наша Керепеть в лесу, Девок хвалят за красу, Все больши и малёньки, Как цветочки аленьки!— И-и-х! — взвизгнула Алёна, увлекая круг за собой. И хоровод закружился, на фоне зелёной травки и прибрежных кустов, как дивный живой венок из пестрых цветов.
Мы не станем брагу пить, Котора брага пенится, Мы не станем тех любить, Которы ерепенятся!С каждым новым куплетом девчата кружились всё быстрее, и подпрыгивали всё выше.
— И-и-их!
С порога землянки впился взглядом в этот хоровод Василий и шевелил губами, словно что-то жевал. Федька тоже смотрел на этот хоровод, и его мучило сожаление, что он этим девкам — не ровня, его года уже ушли. А ведь
— И-и-их! — сильно раскрутившийся, хоровод подпрыгнул, и под взорами изумлённых парней, перелетел на другую сторону реки Керепети. Вот он дробит каблуками уже на другом берегу.
Запросватали телегу За дубовый тарантас, Слёзы горькие закапали У лошади из глаз!— И-и-их! — хоровод закружился так, что уже и лиц девок было не разобрать, и, разом подпрыгнув, перенёсся обратно на тот берег, где стояли, разинув рты, обалдевшие парни. Они кинулись, было, ухватить девок за руки, остановить, где там! Хоровод снова подпрыгнул и, беспрестанно кружась, перелетел на противоположный берег, причем девки на лету выдали еще частушку:
Я сама гулять не буду, И подругу уведу, Все ребята — финтиль-винтиль На резиновом ходу!В это самое время по тропинке от деревни медленно брел Николай Златомрежев, размышляя о своей судьбе, о том, что было прежде, и стало теперь. Вспомнился ему московский университет, который он окончил по экономическому отделению как раз в четырнадцатом году, словно только для того, чтобы сразу же уйти добровольцем на фронт. А война… Это было подобие ада. Танки, танки, газы. Запах горелого человеческого мяса до сих пор иногда тревожит его.
Выписавшись из госпиталя, и вернувшись в родной Томск, он не без робости пришел к епископу Анатолию Каменскому. Рассказал, что прошел огонь и воду, смотрел смерти в лицо, и дал богу обет до конца дней молиться за людей, чтобы стали они добрее. Он знал закон Божий, знал службу, так как в роду его были священники. Это решило дело. Епископ определил его настоятелем в большой каменный красивый Преображенский храм на улице Ярлыковской. Правя службу, исполняя требы, он оттаял душой. Если крестил младенца, то от души желал ему мира и счастья. И жизнь его обрела порядок. Купил маленькую дачку в деревеньке неподалеку от Керепети и старой архиерейской заимки. Можно было вырваться сюда на несколько часов, погулять среди реликтовых сосен, подышать лесными ароматами. И это было такое блаженство!..
Никто из парней не заметил, что из деревни к месту гулянки тихонько подошел в простой черной рясе Златомрежев и остановился возле двух разлапистых кедров, глядя на всё происходящее. Но Василий как-то почувствовал присутствие священника. Быстро юркнул в дверь, и Федьку позвал:
— Зайди и дверь закрой!
— Зачем? — сказал Федька, — чего в избе делать, когда можно дышать вольным воздухом?
— Сказано тебе, зайди! — свирепо воззрился на него старик.
Федька понял, что дело нешуточное. Зашел и дверь закрыл. Василий прижал нос к тусклому оконцу и что-то быстро зашептал.