Прощаль
Шрифт:
Раз младенца крестить принесли, а Сычугов и заявляет: «Годите, выйду в оградку, испражнюсь, тогда и крещение совершу». А родитель был — лавочник со скобяного магазина, пошел к епископу жаловаться. Ну и выгнали Сычугова, куда-то в далекий сельский приход загнали. И тут и объявился этот самый новый настоятель. Златомрежев, значит. При прежнем-то попе я как у Христа за пазухой был. И с певчих имел, и с крестиков и свечек. Мне бы образованию какую, я бы и сам попом стал. Златомрежев этот, вроде как ранетый, вернулся с фронта. Поди, сам себя подстрелил, паразит! Его в эту церковь и назначили.
Ну, и стал он под меня яму копать. Доходов лишил. То не трогай,
Да… И тут мне надпись на кресте прочитали. Оказывается, на обороте креста по просьбе купцов еще полгода назад этот самый Фимка Юровский начертал резцом, дескать, от благодарных прихожан священнику Златомрежеву за усердие и благочестие! А я-то надпись не понял, грамоте не обучен. Думал молитва какая там написана.
И понял я, что надо вырываться мне, а то в каторгу ушлют. И как шли по улице, я на городовых морок напустил. У них подошвы к земле прилипать стали, так что и оторвешь с трудом. Тут я вырвался и дал стрекача. Теперь вот здесь и живу. Обличия меняю. На всякий случай. Ведь надо такое дело сделать, что я землянку свою построил аккурат напротив деревни, в коей у Златомрежева дача куплена. Весна наступила. Того и гляди, мерзавец явится землицу под огород копать. Пусть попыхтит. Я уж постараюсь, чтобы у него ни одно семечко не взошло. Монах хренов!
— Ваша милость с темной силой знается? — спросил Федька.
— А ты испугался? — усмехнулся Василий. — Не боись! Я не чёрт, и не дьявол, и даже не ихний слуга. От господа Бога нашего дано мне по страданиям моим. Жил ведь с малолетства трудно. Бывало, целый день кишка кишке кукиш сулит. Отец мой каторжник, а и мать каторжанка. Они меня в каторге и прижили. А потом им вышло жить на поселении в маленькой северной деревушке. Там и коренные жители маются. А нам, каково пришлось?
Хлеб с мякиной ели, а то травку куколь сушили, мололи да отрубей подмешивали, чтобы мучицы больше было. Ну, поешь лепёшек с куколем и полдня ни рукой, ни ногой двинуть нельзя — отнимаются. Зато маленько живот набьёшь.
Однажды что вышло? Мать с тятей за сеном поехали, я — один, на полатях под потолком лежу, лепешек с куколем наелся — ни рукой, ни ногой шевельнуть не могу. Лет десять тогда мне было. И уголёк горячий из печки выпал, пол в избе загорелся. Что делать? Сгорю вместе с избой! Как-то покатился на манер бревна, полетел с полатей, да головой попал прямо в котел, в котором отруби запаривали.
Одно дело, что голову зашиб, второе, что отруби горячие мне рожу ошпарили. Тятька с мамкой вернулись и не узнали меня. Две недели выл. Глаза ослепли, думал, что уж света божьего никогда не увижу. Но в ту пору стал всё внутренним оком зреть. Бывало дома на лавке сижу, отец приходит и рассказывает, что кто-то у соседей корову Пеструху свел. А я вижу эту корову в стайке на краю деревни у Тимохи-бобыля. И вижу, что Тимоха большой ножик точит, Пеструху колоть. Ну, тятьке и рассказываю. Он меня ругает:
— Чего ты можешь видеть, если по избе на ощупь передвигаешься?
А я говорю, чтобы соседи побыстрее к Тимохе бежали, если свою Пеструху живой застать хотят.
Ну, отец пошел к соседям, и говорит, что мой Васька хреновину такую выдумал. Но все жё проверить не мешает, мало ли что. Ну, собралось мужиков человек десять, да к Тимохе пошли. По дороге-то толкуют, дескать, и дураки же мы будем, если там никакой Пеструхи нет и не было никогда.
7
Куржак — морозный нарост на оконном стекле.
А только пришли они и увидели, что Васька Пеструху привязал и за ноги, и за рога сыромятными ремнями, чтобы не брыкалась, и уже заколоть хотел. Тут у них битва произошла при Порт Артуре. Васька вместо коровы чуть мужика одного не запорол, однако же, повязали мужики бобыля, да и рожу разукрасили, так что не хуже моей стала. Вот с той поры и вижу всё сквозь стены. И простое зрение ко мне тоже вернулось. Хотя рожа моя с тех пор — вся в пятнах пребывает, но я из деревни в город переехал по духовной линии пошел. И петь хорошо могу, и молитвы знаю. Так, что тебе меня бояться резона нет.
— Да я ничего! Я просто так спросил, — ответил Федька.
На улице совсем потеплело, и как-то раз в землянку заглянула красивая девка в цветастом платке. Федька обрадовался:
— Пожалуй, к нам красавица-девица!
— Деда Василия видеть желаю! — сказала девица, — он мне свистульку обещал.
— Заходи Алёна! Свистульку я и слепил и обжог давно, да покрасил, так что будешь женихов высвистывать, — сказал Василий, вставая с лежанки, и глаза его стали голубыми, волосы кучерявыми, а пятна на лице стали еле заметными. Федька хоть уже и привык к таким переменам, но всё равно удивился, уж больно быстро дед в одну минуту помолодел.
Василий заметил, как Федька воззрился на девку. И сказал:
— Ты не очень-то! Она мне во внуки годится, а тебе в дочери. Ты её ничему научить не можешь, а я её учу травы полезные брать, наговоры читать. Она уже может лихорадку убирать, килы заговаривать. Со временем дельная знахарка получится. И всегда у неё кусок хлеба будет, и почёт от народа. И петь я её учу. Не горло драть, а по правилам, как в церквах и театриях поют. И ей всё полезно и интересно. Правда, Алёна?
— А то? Ты, дед Василий, как солнце тут взошел. Я чё тут видела до тебя? Мужики наши да парни только водку пить могут да по матушке разговаривать. А ты мне столько всего показал и рассказал! Дай свистульку-то спробую!
Василий передал ей свистульку, сделанную в виде змейки с зелёными лукавыми глазками. Алёна взяла хвостик «змеи» в свои свежие губки, подула и «змея» запела, с соловьиным посвистом и клёкотом. И дверь землянки сама собой отворилась, и стая скворцов уселась на рябиновое дерево, что росло недалеко от порога землянки. Федька почувствовал, что воздух стал душистым, как ладан. И глаза Алёны стали больше в два раза, и голубее. И сквозь сарафан Федька вдруг увидел ту девку голую всю. И груди, с сосками яркими, как пенки в топлёном молоке, и лобок, и волоски над ним русые, так мило кудрявившиеся. И Федька вспомнил красоток, которые когда-то целовали его в раю. И он подумал: «Разве то рай был? Вот он рай-то, настоящий!» Федька уже, было, потянулся руками к Алёне, но почувствовал, что руки у него отнимаются, и услышал голос Василия: