Пророчество

Пэррис С. Дж.

Не имея чем занять руки, я взял со стола Фелипса комок воска для печатей, повертел, положил на место. В уголке той же комнаты Дюма торопливо переписывает письмо Кастельно Марии. Копия останется у Фелипса, а оригинал тоже надо передать Трокмортону. Бедный писец скрипит пером, точно мышь в норе, — страшно ему, безысходно. Фелипс не глядя протянул руку и сдвинул воск на положенное место — на волосок влево от того, куда его положил я, да еще и языком прицокнул в досаде. Взял со стола книгу, торопливо пролистал страницы, сверяя с ними числа на листке. Я успел разобрать название: тот самый трактат Генри Говарда, разоблачающий лжепророчества.

— Интересное чтение?

Фелипс слегка приподнял голову — ровно настолько, чтобы одарить меня пренебрежительной усмешкой.

— Это шифр, —

пробурчал он, как будто не желая тратить свои усилия на столь тупого, как я, человека. — Книжный шифр. Самый распространенный. Потому он и посылает ей экземпляр. Видите, цифры идут рядами по три? — Он повернул лист так, чтобы я мог увидеть ряды цифр и узнать скупой почерк Говарда. Значки зябко теснились друг к другу. — Страница, строчка, слово. Ясно? Тот, кто не знает, на какую книгу опирается шифр или не располагает собственным экземпляром, ничего не поймет. И разгадать шифр методом подбора теоретически нереально, ведь можно каждый раз обозначать одно и то же слово по-разному. Вот только Говард — лентяй. Некоторые слова он все время обозначает одинаково, вместо того чтобы поискать их на других страницах. Сильно облегчает мне работу.

— Вы что же, наизусть запомнили эти обозначения?

— Большинство из них — да.

Если Фелипс и расслышал в моем голосе нотки восхищения, он никак не дал этого понять, незаметно в его манере держаться и каких-либо признаков гордыни. Он попросту констатирует факты. Ниже склонившись над письмом, свободной рукой он продолжает листать книгу.

— Некоторые слова придется перепроверить по книге, но общий смысл я уловил: Говард пишет, что о кольце ему ничего не известно. Очевидно, Мария послала ему ценный перстень, наследство своей матери, с семейной эмблемой. В шкатулке, отделанной зеленым бархатом. Она велела ему запечатывать послания этим перстнем, чтобы она была уверена в их подлинности, но Говард уверяет, будто не получал от нее ни шкатулки, ни кольца. Судя по обмену кольцами, их можно принять за обрученных. — Фелипс испустил странный, лающий смешок — звук, явно непривычный для его глотки.

— Говард не получал перстня, — пробормотал я, и вновь лихорадочно заработал мозг.

Кольцо, посланное Марией как любовный или политический залог Говарду, попало к Сесилии Эш от еепоклонника — речь, несомненно, идет об одном и том же кольце. Но если так, то кто же даритель? Если вся переписка шотландской королевы с Говардом проходит через французское посольство, то посылку с кольцом могли перехватить до того, как она попала к Говарду (например, кольцо присвоил Трокмортон или кто-то в Солсбери-корте), либо Говард лжет Марии, и он сам и отдал кольцо Сесилии. Он сам или его племянник, ведь я уже отметил, насколько он подходит под описание «красивого и знатного» поклонника Сесилии, о коем мне поведала Эбигейл. И все же я в недоумении качал головой: главная проблема так и не решена. Зачем Сесилии отдали кольцо, которое напрямую указывало на участников заговора вокруг Марии Стюарт? Это выглядело как предательство.

В комнате вдруг наступила тишина. Я оглянулся: Дюма прекратил писать и уставился на меня. Лицо бледное, мученическое, глаза пуще прежнего выкатились из орбит. Я вопрошающе приподнял бровь, и он ответил мне движением губ: «Время».

Он прав, подумал я: ему пора бежать с письмами к Трокмортону, а меня ждет в «Митре» Фаулер. В задней комнате у Фелипса мы стараемся работать как можно быстрее, но всегда остается опасность, как бы кто-то из Солсбери-корта не подглядел нашу встречу с Дюма у Ладгейт и не стало бы известно о нашем кружном пути через весь город в Лиден-холл. Опасность тем более возросла теперь, когда за мной, в чем я практически уверен, кто-то следит. Мы и так потеряли утро — большое спасибо Мари де Кастельно с ее ужимками, — а я еще собирался заглянуть в Мортлейк и либо поговорить с Недом, либо выяснить, куда он подевался. Фелипс, мне показалось, тоже замер и прекратил читать. Я легонько кашлянул, но дешифровщик лишь сморгнул и ответил:

— Сейчас-сейчас.

Он не сводил при этом взгляда с листка бумаги, и я догадался: заучивает наизусть последовательность цифр. Хотел бы я выяснить

подробности его метода запоминания, однако не решился ему мешать. Быстро записав нужные ему сведения, Фелипс сложил письмо Говарда и достал инструменты другого своего ремесла — мастера по подделке печатей: бруски воска, свечу, небольшие ножи с серебряными лезвиями, иные тоньше кончика пера. Покрутил бруски воска в руках, подбирая точный оттенок — как на старой печати. Я завороженно следил за ловкими движениями рук: проворные пальцы соединили края сломанной печати, подержали ее над огнем и добавили ровно столько воска, чтобы восстановить печать, не оставив ни трещинки на ее поверхности, не потревожив проходившую под воском нить. В этот критический момент хватило бы одного неосторожного движения, и печать Говарда оказалась бы повреждена так, что не удалось бы утаить следов вскрытия; уж подозрительный взгляд Марии не пропустил бы таких признаков измены. Я затаил дыхание, замер, стараясь не шелохнуться, не издать даже тишайшего звука, страшился отвлечь Фелипса, но тому, похоже, и дела не было до окружающего мира. На редкость тонкие и ловкие пальцы для столь неуклюже сбитого человека, белые, длинные, словно у белошвейки, маленьким ножиком подправляли мягкий воск, покуда Фелипс не остался вполне удовлетворен своей работой. Тогда он уложил письмо в пакет из непромокаемой ткани, который Дюма спешил доставить Трокмортону.

Краем глаза я видел, как ерзает Дюма: бедняге не терпелось тронуться в путь. Он отдал Фелипсу переписанную копию, а оригинал письма тоже уложил в пакет — дешифровщик и тут восстановил печати. После этого Фелипс выпустил нас через черный ход и пожелал нам доброго дня, как всегда, глядя в землю и передергивая неловко плечами.

Мы прошли через двор в проулок, а по нему добрались до маленького кладбища при церкви Святой Екатерины Кри. Холодный порыв ветра бросил нам в лицо капли дождя, Дюма затрясся и никак не мог унять дрожь — она шла изнутри его тощего тела. Очень уж он был напряжен и напуган; когда мы вышли на улицу, подняв повыше воротники, мимо проскочил какой-то мальчишка и Дюма всполошенным кроликом аж подпрыгнул и вцепился в мой рукав.

— Что с тобой, Леон? — спросил я.

Мальчишка, расплескивая воду из луж, пронесся мимо и скрылся за домами на противоположной стороне улицы. Дюма поглядел на меня с немой мольбой, словно хотел, но не решался о чем-то заговорить, затем покачал головой и пробормотал, дескать, надо спешить. И я опаздывал на встречу с Фаулером. Поутру я досадовал, ибо это свидание разбивало мой день, но теперь испытывал чувство, близкое к облегчению. Гневная отповедь Уолсингема напомнила мне, что в одиночку убийцу не поймать, и мой контакт, спокойный, умеющий держать себя в руках шотландец с его разветвленной сетью связей, в том числе и в Солсбери-корте, мог оказаться наилучшим помощником в этом деле. Уолсингем недвусмысленно велел мне делиться любой информацией, и я почувствовал, что тем самым разделю и отягощавшее меня бремя, эта перспектива более не казалась мне неприятной.

Я коснулся рукой плеча Дюма — писец снова дернулся. Здесь наши пути расходились: мне на запад, на Крид-лейн, ему на юг, к дому Трокмортона.

— Увидимся в Солсбери-корте.

Он быстро огляделся по сторонам и подался ко мне:

— Они ведь это заметят? Поймут, что письма были вскрыты.

— С чего вдруг?

— Перстень. Если из пакета украли шкатулку и перстень, будут проверять каждого, кто имел доступ. — Он продолжал цепляться за меня, глаза его расширились и блестели от ужаса.

— Спокойнее, Леон. Кольцо могло пропасть на любом этапе пути. А может быть, оно вовсе и не пропало. Нет причин считать, будто сейчас к нам отнесутся с большим подозрением, чем прежде.

Но убедить его мне не удается, напротив, юноша выглядит еще более испуганным. Если страх полностью завладеет им, если он, страшась разоблачения, откажется от дальнейшего сотрудничества, мы лишимся доступа к проходящей через французское посольство корреспонденции Марии, а значит, и сведений о готовящемся вторжении и не добудем улик против заговорщиков. Нельзя этого допустить, вся операция зависит от Дюма, от его заячьей храбрости, от того, сумею ли я подбодрить его.