Пророчество Двух Лун
Шрифт:
— Так это он увел отсюда мятежников?
Тощий мужчина покивал:
— Забрал всех, кому это понравилось, и скрылся. Умно придумал! Здесь против вас оборону не выдержать, а у него поблизости присмотрена целая крепость. Так он сказал.
— Кто он такой? — Мельгос становился все более озабоченным.
Крестьянин пожал плечами.
— Мне-то откуда знать?
— Он ведь как-то назвался? Каким именем?
— Сказал, его зовут Гай.
Имя ничего не говорило — ни Мельгосу, ни Эмери, ни Уиде. Они недоуменно переглянулись.
— Должно быть, какой-нибудь ополоумевший капитан, дезертир из числа бывших наемников
Мельгос стал мрачнее тучи. Прямо у него под носом появилась готовая шайка разбойников. Если теперь Мельгос не настигнет этого Гая с его бандитами, каждое убийство, совершенное ими, каждый грабеж лягут на совесть Мельгоса и отяготят ее до скончания дней. Нужно было торопиться.
— Любой из оставшихся в той деревне может быть виновным, — говорил Мельгос, обращаясь преимущественно к Эмери, хотя Уида ехала рядом и внимательно ловила каждое слово. — Но что мне делать? Задержаться в деревне на несколько суток и допрашивать каждого?
— Нет, это было бы бессмысленной тратой времени, — сказал Эмери. — Мужланы лукавы и бывают на удивление тупы. Особенно когда им это выгодно. — Он усмехнулся. — Не думайте, я вовсе не презираю их. Скорее наоборот: отдаю дань уважения их хитрости. Непроходимая тупость — вот то оружие, которым они легко отбивают любые атаки умников.
— Согласен, — сквозь зубы проговорил Мельгос — Стало быть, пусть у нас в тылу остаются возможные враги?
— Гай забрал с собой лучших, — вмешалась наконец Уида. — Те, что остались, для него бесполезны и, следовательно, практически безопасны для нас.
— Они, скорее всего, будут проданы на север, — произнес со вздохом Мельгос. — Разобщены, разбросаны по разным поселкам. Если это будет зависеть от меня, я дам настоятельную рекомендацию при продаже разбивать семьи.
Эмери молчал. Он думал о Радихене. «Как правило, самых злых врагов мы создаем себе сами, размышлял он. — Впрочем, кто поручится за то, что герцог Вейенто не делает сейчас того же самого? Хотел бы я знать, как выглядит тот враг, который, возможно, уже скоро выйдет из его наковален отточенным, точно меч!»
Проселок незаметно завел их в лес. Эмери показалось, что деревья сами собой вдруг выросли вокруг, а дорога рассыпалась на мириады тропинок между стволами. Люди и кони пошли медленнее. Уида озиралась по сторонам, жадно втягивая ноздрями лесной воздух: она откровенно наслаждалась поездкой.
— Я знаю, — проговорила она тихо, поймав взгляд Эмери, — что скоро здесь может произойти сражение, многие люди умрут… Но мне трудно думать об этом. Такие, как я, мы не умеем беспокоиться заранее.
— Где-то здесь находится он. Тот, кого мы ищем, — еле слышно шепнул Эмери. — А если он по какой-нибудь глупой случайности погибнет, то…
Уида вздрогнула и на миг стала серьезной, а затем блаженная улыбка вернулась на ее лицо.
— Но ведь этого еще не случилось, — отозвалась девушка. — И до тех пор, пока вообще ничего не случилось, Эмери, позволь мне просто дышать полной грудью!
Он молча отвернулся. И застыл. Перед ними находилась та самая скрытая крепость, о которой упоминал крестьянин в сгоревшей деревне: высокий деревянный частокол, скрывающий некое строение. И было совершенно очевидно, что недавно здесь уже побывали какие-то
— Мы пришли, — сказал Мельгос, спешиваясь. И оглянулся на «молодоженов»: — Похоже, мы застрянем тут на некоторое время, так что, если вы останетесь с нами, ваше путешествие изрядно затянется. Не передумали? По-моему, вам лучше было бы оставить отряд.
Уида перестала улыбаться. Она осматривалась по сторонам с таким видом, словно прикидывала: как лучше штурмовать выросшее перед ней укрепление. Заметив, что Мельгос не сводит с нее взгляда, она проговорила:
— Обойти крепость и поскакать дальше — так поступают только кочевники пустыни. Хвала небесам, мои предки родились на обычной земле, среди травы, а не в песках. Нет уж, господин Мельгос, я задержусь на неопределенный срок и посмотрю, как вы возьмете эту крепость.
Эмери вздохнул и сказал, обращаясь к капитану:
— Крестьянский бунт посреди королевства — это, по-моему, оскорбительно. А вы как находите, господин Мельгос?
— Они пришли, Гай! — возбужденно крикнула Хейта, врываясь в комнату, где расположился Талиессин с десятком своих приближенных.
Некогда это был пиршественный зал в охотничьем домике короля Гиона. Очень давно, столетия назад, здесь собирались молодые люди, утомленные долгой скачкой по лесам и неравной схваткой с каким-нибудь свирепым кабаном. Здесь выпивались моря отменного вина и съедались горы свежайшего мяса. Где-то на одной из мозаичных картин затерялся портрет самого короля Гиона: он был изображен среди множества юных всадников, богато разодетых и всячески разукрашенных; но который из них был он — не мог бы определить сейчас никто, разве что Чильбарроэс.
Несколько оленьих голов с огромными ветвистыми рогами висели на стенах справа и слева; в центре комнаты красовался гигантский пиршественный стол. На столе, на скамьях вокруг него и на полу спали вповалку люди, которых Талиессин забрал с собой из деревни, уводя от неизбежной расправы. Самые молодые и сильные мужчины, самые озлобленные из тех, кто взбунтовался.
Женщина была с ними одна — Хейта. Талиессин, который прежде никогда толком не разбирался в людях, сразу определил в ней не столько юную девушку-подростка, сколько вздорное бесполое существо, склонное к хаосу: только посреди мятежей и беспорядков уверенно колотилось ее маленькое сердечко; мирная жизнь медленно убивала ее.
Хейта как будто впервые родилась на свет только тогда, когда вспыхнули первые искры пожара. Из бесформенного комка глины вытянулись ножки и ручки, тонкие, прохладные, липкие от возбуждения; загорелись хищные глазки, выставились в улыбочке остренькие зубки.
Из полусна, в котором протекли первые четырнадцать лет ее жизни, она восстала, ликуя, и сразу узрела перед собою божество, что призвало ее к полноценному бытию: человека, который назвал себя Гай.
Пылая любовью и благодарностью, она размышляла о нем целый день и всю ночь и утром сказала ему: