Пронзающие небо
Шрифт:
— Впрочем, мы действительно можем послушать ещё одну историю. — скрежетнула Яга.
— Да, я готова! — прозвенела Оля. — Я расскажу вам…
Яга же, подняв свою похожую на исполинскую, изломанную ветвь ручищу, проревела, пытаясь усмирить разбушевавшихся гостей:
— Пока девчонка будет рассказывать — в печку пойдёт этот негодный юнец.
— Да! Да! ДА!!! — кровожадно радуясь мудрости хозяйки, завизжали гости.
…Как некоторые бездарно проводят время — целые часы, дни, а то и годы… Как это страшно, трагично — ведь жизнь неповторима. Каждый день несёт новый рассвет, и до заката так много прекрасных дел можно сделать, так многое
Но Оля уже не мыслила жизни своей без служению своему возлюбленному, своему Алёшеньке — все свои стремления она так или иначе сводила именно к нему, в нём растворилась — и только потому могла сказать, глядя в лицо смерти, чувствуя её уничижающий жар:
— Нет — я пойду первой… — и чуть слышно. — …А он пускай спит, милый мой…
А теперь я расскажу, что было с духом Алёшиным.
Как уже говорилось, Алёше не требовалось никакого труда, чтобы прийти к тому отстранённому состоянию, которое у иных, более счастливых людей, называлось сном. Только он опустил голову на стол, как почувствовал, что никакие путы его не сдерживают, и тут же бросился к двери, опять забылся, хотел её раскрыть и… проскочил сквозь какую-то чешуйчатую каракатицу, которая только входила.
Но вот и двор: окружённая леденистой сферой площадка — здесь было множество тварей, которые не удостоились чести гостить в избушке Бабы-Яги; они прыгали, визжали, стремительно переговаривались на своём чудовищном языке. Некоторые устремлялись к краям этой сферы, и свободно проходили сквозь нею — разбегались по лесу, разлетались по миру, дабы творить страшные свои деяния.
А поблизости от избушки, переливался мертвенным, тёмным сиянием холм — он дрожал и вздрагивал, и был совсем как живой, в нижней части холма был проём, и из него, один за другим, выходили, вылетали, выплывали всё новые и новые чудища. Вот выкатилось метровое налитое кровяным светом око, и сразу же яростно уставилось на оцепеневшего Алёшу — похоже, оно единственное поняло, кто он такой, но, так как у него не было ни рта, ни каких-либо иных органов, то око никак не могло высказать свои опасений — разве что налилось изнутри синеватыми, извилистыми паутинками молний, который, сложившись, метнулись на Алёшу, но прошли сквозь него, не причинили никакого вреда.
Затем юноша — точнее призрак его, бросился к проходу из которого вываливала очередная группа страхолюдин. Он, перепрыгивая через две-три высоких ступени нёсся всё вниз и вниз, по уводящему в бездну туннелю, который для нормальных глаз представился бы непроницаемым — он же видел всё в бордовых, пульсирующих тонах. Навстречу подымались новые твари — большинство вжимались в стены, некоторые, что погрознее пытались заступить дорогу наглецу, однако Алёша, не встречая какого-либо сопротивления, свободно сквозь них пролетал…
Но вот последние ступени, и Алёша оказался в той самой зале, в которой протекал поток отделяющий мир живых от подземного царства. И видел он, то, что не мог увидеть Ярослав: — что свешивающиеся с потолка наросты — живые организмы, и медленно они подрагивают, выжидают жертв; что весь поток — есть густая, медленно текущая кровь, завивающаяся кровеворотами, бурлящая, иногда слагающаяся в образы искажённых яростью ликов, рук, разодранных тел, рубящих клинков — но всё это было соткано из крови.
Вот
Ярослав, этот мальчик-богатырь оттолкнулся железным шестом от берега и лодка отлетела метров на десять — несмотря на то, что зрение его оставалось прежним, человеческим — всё же воздух в пещере был настолько пропитан запредельным, что и его глаза уже начинали видеть кое-что незаметное для обычных людей — и он увидел, что рядом с ним мечется, и всё пытается в него впиться некое расплывчатое облачко.
— Э, нет! Меня этим уже не проймёшь! — с горечью воскликнул он. — За сегодняшнюю ночь столько я навидался, что иному и за сто и за тысячу жизней увидеть не приведётся!.. Э-эх, бросил бы всё! Уплыл бы! Да куда плыть?! Страшно! Ведь догонят непременно! Ведь их же царствие, их ночь! А я жить хочу… Э-эх, знать бы, что делать!.. Вот ты — что ты всё носишься?! Ну вот скажи, что мне делать?! Не знаешь?!..
А Алёша уже не носился — он осознал, что перед ним Ярослав, хоть и в таком, необычном виде. Он замер перед ним, и стал говорить:
— Ну вот, надо же — встретились!.. Чего не ожидал, того не ожидал! Как же ты здесь оказался?.. А впрочем — не важно, да и не время сейчас рассказывать. Ярослав, мы немедленно каким-то образом должны придумать способ, как Оле помочь…
Ярослав мог видеть лишь расплывчатое пятно, вместо своего друга, и также — и голос слышался ему каким-то разбитым, невнятным, он, не осознавая, что перед ним его друг, отмахнулся и выкрикнул:
— Ну всё, довольно, довольно! Убирайся на этот свой праздник! Мне твои бредни слушать некогда! Я уж сегодня столько бредней наслышался, что…
Ярослав даже и не договорил — так его уже воротило от всех этих чудищ, призраков и прочей нечисти — он что было сил (а силы были исполинские) — несколько раз оттолкнулся от дна; железный шест от этих толчков трещал, гнулся, грозил сломаться, словно был ветхой деревяшкой — теперь лодка плыла с такой скоростью, что при случайном столкновении с одной из свисающих полуживых колонн, непременно разлетелась бы в щепы. Мальчик-богатырь жаждал избавиться от этого назойливого призрака, но он не отставал, плыл рядом с ним в кровяном воздухе, и всё говорил и говорил, всё громче и громче:
— Да что ты кричишь такое? — пытаясь разобраться в размазанных звуках, нетерпеливо вскрикнул Ярослав. — Что?!.. Алёша?!.. Ты — Алёша?!.. Да не в жизнь не поверю!..
Однако ж он всё-таки был заинтересован, и больше уже не отталкивался — лодка, впрочем, по прежнему неслась по инерции. Он повернулся к этой, из всех сил жестикулирующей ему тени, и вот пробормотал:
— …А никак и взаправду — Алёша. Так что ж ты призраком то стал? Неужто погиб?..
Теперь колдовство этой ночи ещё глубже проникло в мальчика, и он, наловчившись, вполне отчётливо смог разобрать ответ призрачного Алёши: