Проклятые замки
Шрифт:
Отведенное для занятий рисованием место в замке было расположено на самом верху Малой Башни. Каролина еще давно полюбила прятаться там ото всех. Всегда нежилая, верхняя комната обладала арочным потолком и служила разве что сборищем старого хлама, которому Аннета больше не могла найти применения. Теперь там стояли мольберты, висели холсты, а повсюду валялись кисти, грифели и тюбики с красками. Так как госпожа предпочитала или нежиться в постели, или просто скрываться от мужа и свекрови до самого полудня, занятия назначили на вечерние часы. Из-под кисти Каролины уже вышли несколько картин: ваза с амарантами, чайник и блюдце с выпечкой, овчар Цезарь, но ни ученица,
– Вам приятно здесь находиться?
Каролина сидела на стуле перед мольбертом, а Марек в тот момент как раз наклонился над плечом ученицы и, придерживая ее руку своей, помогал ей верно водить черным грифелем по холсту, вырисовывая нужные очертания будущей картины. От его кафтана всегда сильно пахло одеколоном, и этот аромат с каждым днем все больше впитывался в деревянные стены комнаты, избавляя их от легкой вони прелости.
– Мне приятно здесь находиться, – ответил он, немного приблизившись к ее уху. – Мне приятно находиться везде, где есть вы. Просто мне приятно ваше общество.
Последняя фраза была сказана тихо, практически шепотом, отчего грудь Каролины внезапно покрылась мурашками. Она инстинктивно хотела потереть ухо о плечо, но вдруг задела волосами щеку Марека. Рука замерла в воздухе, и вместе с его рукой потянулась к талии. Каролина испытала невообразимый трепет от таких заурядных прикосновений, и ей хотелось вскочить и закричать, но не от отвращения, а от разрывающих ее тело приятных чувств. Марек наклонился еще ближе, и она почувствовала его дыхание где-то в области своего рта. Ее губы приоткрылись, готовые к тому, что сейчас художник ее поцелует. Но тут он резко выпрямился и вернул ее руку к холсту, черкнув грифелем по нему. Каролина захлопала ресницами и даже покраснела.
– Кривая вышла, неправильная, – заметил Марек. – Продолжайте, продолжайте, не отвлекайтесь.
Каролина постаралась сосредоточиться на наброске.
– А художники все такие?
– Какие – такие?
– Развращенные, – в ее голосе звякнул металл.
Марек немного растерялся и в недоумении попробовал поймать ее взгляд.
– Почему вдруг развращенные? Кто вам такое сказал? Это вы меня так обзываете развращенным?
– Да, вас. Сейчас вы чуть было не соблазнили замужнюю даму.
– Возможно, замужняя дама была не против оказаться соблазненной?
– Да, не против. Возможно, замужняя дама только и ждет, чтобы ее соблазнили.
Лицо Марека запылало. Он не ожидал, что Каролина окажется столь прямолинейной, но это еще сильнее пробудило его вожделение. Когда женское проявление страсти облагалось общественным табу, такие слова вызывали скорее страх и торможение, но только не у него.
«Она подразумевает
Урок рисования ненадолго продолжился в тишине. Только грифель в руках отрывисто шуршал по холсту, и можно было услышать тяжелое и напряженное дыхание молодых людей.
– Почему вы молчите? – прервала молчание Каролина. – Скажите, что вы обо мне думаете.
– А что я должен о вас думать?
– Ну, например… что я грязная и испорченная.
– Я так не думаю, – покачал головой Марек.
– Зато я так думаю.
– И каково это: самостоятельно ставить на себе клеймо?
– Забавно. Тебе не так больно слышать, что ты распутна, когда сама давно так считаешь.
– А вы уверены, что вы распутны?
– В мыслях – безусловно. На деле – нет.
– Никто не несет наказания за мысли.
– Это вы где такое вычитали?
– Это фраза на латыни. Выражение крылатое.
– Откуда вам знать латынь? Вы простой художник.
– Я хватаюсь за любую возможность в этой жизни.
– Попасть в этот дом – тоже своеобразная возможность?
– В какой-то степени.
– Значит, вы здесь не только потому, что очень хотите кого-то научить рисовать?
– Я вообще не хочу вас учить рисовать, Каролина, – внезапно отбросил ее руку Марек. – Я считаю, что таким вещам научить невозможно – они идут прямиком из сердца. И если там пусто, то ничего и выйти не сможет. Это талант, дар: вы либо можете, либо нет. Посмотрите, – он постучал пальцами по холсту, – я объясняю вам, как сделать пропорциональный контур, но как только отпускаю вашу руку, все идет вкривь и вкось.
Каролина понимающе кивнула.
– Я знаю, что плохая ученица и неумеха. Я вообще сомневаюсь, что чему-то научусь в этой жизни, не только рисованию. Благодарю за честность! Вы не такой лицемер, как другие.
– Простите, – он испугался, – я не хотел вас обидеть, не понимаю, как это вырвалось.
– Не за что извиняться, вы сказали то, что думаете. Вот что, Марек – говорите мне «ты».
– Хорошо, Каролина.
– Я видела в театре некую картину, подписанную Мареком Г. Она называлась «Видение». Признаться, она так тронула меня, до глубины моего черствого сердца, что я чуть не разрыдалась посреди холла. Словно с меня счистили острым ножом внешнюю затверделость, и открылось нечто живое, пульсирующее. Я знаю, что это твоя картина: я поняла это, как только тебя увидела. Только ты мог ее нарисовать. Я даже смею думать, что ты рисовал именно меня.
– Почему тебя? – смутился Марек.
– Потому что так выглядит моя душа.
– Душа?
– Душа.
Она в порыве вскочила со стула и впилась поцелуем в его губы, схватившись за воротник его кафтана. Марек беспомощно замахал руками в воздухе, но скоро сдался, прижав ее голову к своей. Кафтан упал на немного пыльный пол; осталась только рубашка. Не разнимая поцелуя, они прошли несколько шагов и опустились на диван. Следом к кафтану полетела заколка из прически Каролины. Ее темные кудрявые волосы рассыпались по плечам. Марек спустил ниже рукава платья с и так глубоким декольте и принялся целовать ее шею. Она засмеялась, то ли от щекотки, то ли от переполнявших тело и душу эмоций. Но вдруг Каролина неожиданно для обоих грубо схватила его за волосы и оттолкнула от себя. Марек не был готов к полету вдоль дивана и слегка стукнулся о его мягкое ребро затылком. Он растерянно посмотрел в глаза Каролине. В них сквозили испуг и отчаяние. Она тяжело дышала; трясущимися руками натянула платье, как было, уронила голову в ладони и горько разрыдалась.