Проклятая

Скарфо Анна Мария

– И меня тоже.

– Я с ней никогда не разговаривал. Хотя она всегда была навеселе и со всеми заговаривала. Она приходила к бару и ко всем клеилась.

– Ну да, охотилась за клиентами.

– Еще с тех пор, как она была совсем девчонкой.

– Это да. Если, конечно, так вообще можно сказать – «девчонкой»… Потому что теперь они уже и в тринадцать лет выглядят как женщины, красивые зрелые женщины. Да и к тому же они еще и красятся, и ходят все разряженные, совсем не как девчонки. Так что приходится быть начеку.

– Это правда, потому

что достаточно одного взгляда, одного слова… И знаете, что может случиться?

– Да, то, что произошло, – это все, конечно, ужасно. Но я же не святой.

– И я тоже, боже упаси.

– Но и они тоже не демоны.

На скамье подсудимых сидят четверо. Двое пожилых и двое других, помоложе. Говорят пожилые. А вот остальные посылают с мобильников эсэмэски.

Праздник святого Мартина

Сначала из церковного портала показываются белые и красные перья, которыми украшен шлем святого Мартина. А потом появляется и сам святой – его конная статуя. Она покачивается.

Публика на площади встречает ее аплодисментами.

Сегодня утром я вышла из дому. Сегодня праздник, день святого Мартина. Теперь мне уже больше не нравится бывать среди людей. Я не выношу их взглядов и тех недомолвок, которые читаю у них на губах. Эти слова они никогда не произносят целиком, но их и не надо слышать: и так понятно, что это за слова – это угрозы. И я понимаю это, видя, как они презрительно поджимают рты и поднимают брови. Это видно даже и по морщинкам, собирающимся у них около губ. Эти угрозы можно и не слушать: они уже написаны на их лицах.

И все-таки я не могу сидеть дома взаперти. Сегодня у нас главный городской праздник, день святого покровителя нашего города, и мы с сестрой пришли на площадь. Мы держимся за руки и, смешавшись с толпой, идем за процессией, за статуей святого Мартина. Мы смотрим вперед и идем за нашим святым, потому что святой Мартин принадлежит всем. Хотя я и не хлопаю в ладоши, как все.

Кто-то в честь праздника выстрелил из ружья. Собаки залаяли, а дети заплакали. Все медленно идут за статуей. В первом ряду процессии идут трое церковных служек, одетых в белое. Один из них держит шест, к которому прикреплен громкоговоритель. Священник читает молитвы. Духовой оркестр играет музыку. А святой Мартин, обнажив меч, угрожает своему городу.

Карабинеры здесь повсюду. Когда я их вижу, моя тоска проходит, и я продолжаю свой путь, крепко прижимая к себе сестренку.

Наши девчонки накрасились, надели высокие сапоги и укороченные курточки, купленные на рынке в Соверато [33] . А еще на них джинсы с заниженной талией. И из-под них виден край кружевных трусиков. Они все черноволосые, но все перекрасились. В толпе мелькают белые, рыжие, каштановые головы с накладными прядями и волосы, разглаженные утюжками.

33

Город в Калабрии с населением более 9 тысяч человек.

Парни со своими девчонками идут парочками, под руку. У ребят в руках мобильники, и они прямо на ходу посылают эсэмэски. Пожилые дамы накануне побывали в парикмахерской, сделали себе укладки с начесом, и их серебристого цвета волосы не мнутся от ветра. Мамочки толкают вперед прогулочные коляски, к каждой из которых цепляются еще два-три ребенка. Фанфары гремят. Подружки, жеманничая, идут под руку, а мальчишки, собравшись по трое, идут за ними следом.

К празднику город разукрасили. На главной улице развесили иллюминацию. Сегодня вечером ее зажгут. И здесь уже стоят лотки под огромными зонтиками в белую и красную полоску. А на лотках разложены цукаты и сухофрукты.

Мы тут все. Две тысячи человек. Или, может быть, чуть меньше. Мы

все друг друга знаем. Здороваемся друг с другом. Друг перед другом красуемся. Идем процессией, за святым.

Стоит ноябрь, но день выдался теплый.

Городок

Машина едет по улицам городка. Анна, свернувшись в клубок, лежит между сиденьями. На ней набросаны куртки. И все эту машину видят. И ее, Анну, видит каждый. Их много. Теперь это уже ни для кого не тайна. Теперь этим принято бахвалиться.

И никто не останавливает эту машину. Никто не задает никаких вопросов. А город продолжает жить своей жизнью, продолжает глазеть. И уже поползли слухи. Сначала люди сплетничают только дома, в кругу семьи, а потом – и с друзьями. На площади. В церкви.

Теперь это уже ни для кого не секрет.

Танец ослика [34]

Вперед, назад… Снова вперед. Поворот. Еще поворот. И еще. «Ослик только кружит на месте, но никуда не идет». Точь-в-точь как наш городок. Но он все равно танцует. Танцует в темноте и изрыгает изо рта огонь. Освещенная, вся в огнях иллюминации, церковь словно парит над толпой, и толпа аплодирует.

34

Название этой главы приведено на калабрийском диалекте – «U ballu du ciucciu». Описываемый далее обряд, который ежегодно в день святого Мартина разыгрывается в Сан-Мартино на площади принца Умберто, восходит к древней фольклорной традиции устраивать процессии с раскрашенными фигурами животных, сделанными из дерева иль папье-маше. В конце представления эти фигуры или сжигаются, или, изрыгая из себя петарды и искусственные огни, производят оглушительный треск. Символическая фигура ослика (она делается только половинной, то есть с головой и верхней частью туловища, а также полой, чтобы человек, который с ней танцует, мог ее поддерживать руками изнутри) призвана служить напоминанием о тех древних временах, когда калабрийцы изгоняли со своей территории турецких оккупантов. Осел (или в некоторых городах Калабрии – верблюд), чучело которого сжигают в этот день, символизировал ненавистного когда-то турецкого сборщика налогов, проезжавшего по дорогам Южной Италии на осле или верблюде. Соответственно ритуал сожжения чучела осла или верблюда (или превращения этого чучела в сценический механизм, выбрасывающий искусственные огни) называется на диалекте «U ciucciu (или – u cammejuzzu) i focu» – «Огненный осел (или верблюд)».

Трам-там-там.

Потом он начинает танцевать тарантеллу. Ослик поворачивает из стороны в сторону, люди пляшут. В воздухе стоит дым жарящихся каштанов и аромат нового вина.

Ослик сделан из дерева, и его держит у себя над головой босой человек в белой футболке и в закатанных до колен джинсах. Вперед, назад… Человек подпрыгивает, делает антраша, кружится и скачет. И он все никак не устает, этот человек-осел. Он танцует, а люди вокруг пританцовывают и аплодируют. Вся площадь танцует. Только кружит и кружит на месте, но никуда не идет.

А ослик изрыгает огонь, фейерверк огоньков, звездочек, черточек. Человек, на которого льется этот световой дождь, становится на колени. Бубны отбивают ритм.

Трам-там-там. И ослик весь освещается огнем.

Мне слепит глаза.

Сегодня утром была процессия, а вечером – большое представление на площади, с музыкой и танцем ослика. Весь город возбужден и неутомим. Вечером я тоже вышла из дома. Но на этот раз – одна.

С того дня как я написала заявление и во всем призналась, угрозы начали становиться все настойчивей. Мама была против того, чтобы я выходила из дому этим вечером. Но я не стала ей потакать. Я теперь никому не потакаю. Ни маме, ни им.