Проклятая
Шрифт:
Они мне поверили. Судья мне поверил. И вот я продолжаю читать приговор:
«Возвращаясь к высказанным выше соображениям, в данном случае стоит добавить, что эта шестнадцатилетняя молодая особа, безусловно психически здоровая и безусловно дефлорированная, не приписывала этих поступков каким-то безымянным незнакомцам, не приводя никаких уточняющих сведений. Напротив, повествуя о трагических событиях, она назвала все имена и фамилии их участников, описав их привычки и уточнив, где и когда происходили их встречи. Кроме того, она сообщила самые подробные сведения о том, где они работают, какими семейными узами они связаны и какие средства передвижения им принадлежат. Описала она и те места, в которых эти лица совершали свои неблаговидные деяния, и даже сообщила номера мобильных телефонов многих из них. Более того, она не делала никаких обобщений и не говорила о поведении этих лиц в целом, не делая между ними различий. Нет, она, наоборот, дала самые точные определения поведения каждого из них, с характерными для каждого особенностями. И хотя все их действия отличались насильственным и непристойным
Ну да, судья выслушал все. Они выслушали все, что я им сказала.
«По мнению суда, данные ее психологического портрета позволяют объяснить как тот факт, что она не заявила на своих обидчиков немедленно, так и ее решение не делиться с кем бы то ни было информацией по своему делу, которое было настолько чудовищным, что его не понял бы простой рассудок здравомыслящего человека. Этим же объясняется и отсутствие с ее стороны попыток оказать отпор постоянно повторявшимся гнусным сексуальным притязаниям ее обидчиков, подвергавших ее разного рода унижениям.
На основании всего вышеизложенного суд принял решение считать в общем и целом достоверным рассказ Скарфо о годах ее мучений и страданий».
Ну разве это не чудо – просто дышать?
Зимой 2007 года, или, говоря точнее, 6 декабря, поступило решение из последней инстанции – Кассационного суда. Он полностью подтвердил приговор, вынесенный другими инстанциями. Мне двадцать один год, и только теперь, впервые в жизни, я наконец отстояла свою правду.
Порог двери здания суда в Палми перейден – и перейден окончательно.
Теперь я вышла из этого здания с другой стороны – оправданная и очищенная. А вот они за все заплатят. За решеткой. И у их родных больше уже не будет права их оправдывать.
Но я не испытываю ни гордости, ни радости. Я чувствую себя просто свободной. И, впервые в жизни, сильной. Меня выслушали, и мне поверили. Если бы в свое время я только могла себе это все вообразить!
Машина остановилась прямо перед главным входом на станцию.
Анна Мария пытается обогнать Доменико и идет прямо к выходу: ей хочется избежать любого контакта с Кучиноттой. Она не хочет его видеть. Не хочет встречаться с ним взглядами. Не хочет видеть ни его глаз, ни его лица.
Но и Кучинотта тоже ее уже увидел. Он вышел из машины и пошел ей навстречу. А он идет быстрее, чем она.
Раскрыв руки, он загородил ей дверь. Он и быстрее, и выше Анны.
Он ничего не говорит, просто молчит. Но и не дает ей пройти.
И Анна не знает, что ей делать.
Второе заявление
7 октября 2008 года я снова пришла в суд города Палми. Но почему? На сей раз объясню это вам не я. Лучше уж я процитирую слова, которыми изъяснялся прокурор, представляя на рассмотрение мое дело, ведь язык судопроизводства стал для меня уже таким привычным. Это новая страница моей жизни. Книг я не читаю: у меня дома их нет. И газет у нас тоже нет. Но вот зато уже шесть лет я читаю заключения экспертов, официальные бумаги, прошения и иски. Я их читаю медленно, не спеша, чтобы оценить весомость и смысл каждого слова, оценить вид каждой фразы. Мне это нравится – понимать написанное.
Да и к тому же это совсем нелегко – восстановить собственную жизнь во всей ее последовательности, упорядочить все воспоминания, эмоции, факты. Ведь когда я начинаю рассказывать, воспоминания смешиваются и накладываются одно на другое. Зато, когда я читаю слова, которыми пользуются судейские, все сразу же представляется мне, наоборот, очень четким, выстраивается в хронологическом порядке. Например, вот:
«Летом 2001 года, когда Анна Мария Скарфо проходила мимо бара города Сан-Мартино, ее окликнул Маурицио Ханаман, сидевший на ступеньках вместе с Антонио Чанчи. Ханаман ей сказал, что через пять минут они подъедут к зданию средней школы Сан-Мартино и там ее заберут. Скарфо ответила, что она туда не пойдет, но Ханаман пригрозил ей побоями в случае отказа. Девушка была вынуждена уступить и направилась к зданию средней школы. Оба мужчины подъехали к ней на машине, принадлежавшей Чанчи, забрали ее, посадили в машину, велели ей лечь на заднее сиденье и привезли ее к дому Ханамана в Сан-Мартино, куда они и вошли все втроем. Потом Ханаман привел ее в одну из комнат и, пока Чанчи дожидался за дверью, разделся догола, схватил ее за руки и повалил на постель. Девушка вырывалась, но Ханаман дал ей пощечину и сказал, что если она не уступит, то ей придется плохо. После этого он вступил с ней в интимную связь. После того как он вышел из комнаты, туда зашел уже раздевшийся догола Чанчи. Он схватил плачущую Скарфо за волосы и ударил ее головой об стену. Девушка сказала, что больше у нее нет сил терпеть и что она кому-нибудь об этом расскажет, но Чанчи ей ответил, что у нее этого не получится, потому что теперь она от них уже полностью зависит, да и во всяком случае у нее просто не будет времени на них донести, потому что они убьют ее еще раньше. И после этого Чанчи тоже вступил с ней в половую связь. Потом они ее снова бросили в машину и отвезли обратно. А на прощание Ханаман ей сказал, чтобы она была осторожна и ничего не говорила».
В моем новом заявлении речь идет о событиях,
Почему я написала это второе заявление? Почему я не рассказала все сразу? Ну что ж, законный вопрос. И я отвечу на него так, как я уже это объясняла сначала карабинерам, а потом прокурору. А вот теперь, еще раз, объясняю на суде.
«Я решилась заявить и на других людей, изнасиловавших меня, лишь 12 апреля 2003 года. Я решилась на это только сейчас потому, что тогда я была очень напугана и знала, что мне в любой момент могут отомстить. Больше всего я боялась Маурицио Ханамана – сына Доменико, более известного как Минкуццо, и брата беглого преступника, который, насколько я знаю, находится в Германии. Как-то раз Ханаман остановил меня на улице, потребовав, чтобы я познакомила его с моей старшей двоюродной сестрой. А еще несколько раз я его видела в городе вместе с Антонио Чанчи, сыном Гаэтано, убитого несколько лет назад. Кроме того, он бывал в компании братьев Яннелло, а иногда – и Доменико Кутрупи. Впервые я вступила с ним в половую связь в одно из тех воскресений, когда было не холодно, потому что, насколько я помню, на мне тогда не было пальто. На мне тогда были джинсы, и я шла из своего дома к одной моей подруге. А когда я проходила мимо бара „Марцико“, на ступеньках перед ним сидели Ханаман и Антонио Чанчи».
Опустив голову, Анна его толкнула: она только хочет выйти и не хочет его видеть.
На станции по-прежнему никого нет.
Доменико Кучинотта схватил Анну за руку и сжал ее так сильно, что почти поднял ее над полом.
Анна дернула руку и вырвалась. Но через дверь ей не выйти. И тогда она побежала к железнодорожным путям и выскользнула через запасную дверцу. Кучинотта снова сел в машину и поехал за ней. Анна побежала. Она бежала и слышала шум двигателя настигавшей ее машины «Альфа Ромео 147». Шум становился все ближе и ближе. Анна побежала еще быстрее и свернула в какую-то маленькую улочку. Повернула назад. Снова побежала. Снова назад. И еще раз. Побежала. Спряталась в каком-то подъезде. Сто сорок седьмой «альфы» больше не видно. Кучинотта исчез.
На нем были черные очки, белый шарф в черную полоску, белая футболка. А в следующий раз она его увидела в зале суда.
И снова в суде
На сей раз обвиняемые не просили, чтобы их судили по сокращенной форме. И вот я опять явилась в суд. И вот они опять здесь.
Придется мне пережить это все заново.
Я. Когда я начала с ними встречаться, об этом узнали в городе, и я потеряла все – у меня уже не было друзей, я осталась одна. Иногда они обращались со мной плохо, а иногда говорили: «Не беспокойся, мы же с тобой друзья». Тогда мне было тринадцать лет, и в то время я понимала только это, не больше. Они мне говорили: «Ты можешь нам доверять, не волнуйся».
Они не давали мне ни с кем общаться, совершенно ни с кем, потому что боялись, что я кому-нибудь что-нибудь расскажу… И я всегда жила… как бы это сказать… в мучениях.
Председательствующий. Но теперь-то вы уже вернулись к нормальной жизни?
Я. Нет, не вернулась. Больше у меня уже никогда не было никаких парней. И никогда не было случая стать невестой.
Председательствующий. Сколько вам сейчас лет?
Я. Двадцать три.
Председательствующий. Значит, если не считать этой истории, у вас больше не было никаких романов?
Я. Нет, больше не было.
Председательствующий. Никогда? И вы никогда не отдавались ни одному мужчине, испытывая радость от того, что можете отдаться?
Я. Нет. Давайте я вам объясню. В Сан-Мартино у меня больше уже не может быть нормальной жизни. Потому что вокруг они, а они… Честно говоря, господин судья, мне даже страшно выходить из этого зала, потому что я уже видела, какими на меня там, на улице, смотрят глазами и как там надо мной насмехались, когда я сюда входила.
Председательствующий. Вы нам рассказывали, что вас вывозили на разных машинах. Не можете ли вы вспомнить – видел ли вас тогда кто-нибудь из посторонних и не пытались ли вы кричать?
Я. Назначая мне встречи, они были не настолько глупы, чтобы показываться со мной в тех местах, где бывает много народа. Так что мы всегда встречались где-нибудь на отшибе, где бы нас не мог никто увидеть. Правда, я думаю, что в Сан-Мартино об этом уже знали, но никто об этом не болтал: такие уж у нас люди.
Председательствующий. А вы тогда с кем-нибудь дружили?
Я. От меня тогда все отвернулись. Теперь я для всего Сан-Мартино… как местная проститутка.