Профессор

Скай Уоррен

Я резко разворачиваюсь и бегу обратно по длинному, тёмному коридору, наполовину надеясь, что он бросится за мной, наполовину страшась этого. Но я добираюсь до маскарада, и никто не пытается меня остановить. Я прохожу мимо комнаты для секса, ничего не видя, мои глаза застилает пелена не пролитых, жгучих слёз. Я не даю им пролиться. Я нахожу Дейзи в игорной комнате, где она стоит рядом с Тайлером. Она звонко смеётся, а все за зелёным столом аплодируют ей. Очевидно, она только что сорвала большой банк. Ей следовало бы остаться здесь, продолжать веселиться, забыть обо всём. Но уже слишком поздно. Она замечает меня. Она мгновенно хватает меня за плечи, её лицо становится серьёзным и встревоженным.

— Энни?

Что случилось? Ты выглядишь ужасно.

Я не могу ей ответить. Не могу вымолвить ни слова. Это секрет. Такой же тёмный и опасный, как и сама эта маскарадная вечеринка, только в тысячу раз хуже. И кажется, этот секрет разбивает мне сердце на тысячи острых, несовместимых осколков.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯТэнглвудский чай

Когда я открываю глаза, в них словно насыпали песка, словно я проспала лицом вниз на пляже, а не на слишком жёстком кожаном диване в чьей-то отдельной комнате в общежитии. Но так оно и было. Я с трудом, как в тумане, добираюсь до своей комнаты, проскальзывая мимо других, уже проснувшихся студентов, которые с горящими глазами спешат на утренние занятия. В такое позднее утро горячей воды в душе уже нет, поэтому я принимаю быстрый, леденящий душ и наспех одеваюсь. Я опаздываю на его занятие на пятнадцать минут — впервые за всё время учёбы в университете.

Когда я вхожу в аудиторию, там уже вовсю идёт оживлённое обсуждение. Они читают вслух знаменитую сцену с балконом.

Что такое Монтекки? Это не рука, не нога, не рука, не лицо и не какая-либо другая часть тела, принадлежащая мужчине. О, будь же другим именем!

Я не могу не видеть мрачную параллель между тем, чтобы быть Монтекки, и тем, чтобы быть профессором. Я отлично знаю, что он для меня запретен. Я не имею права заводить дружбу с преподавателем. И он не может позволить себе быть со мной. Но когда мы вместе, это не кажется чем-то запретным, не ощущается как преступление. Это кажется единственно правильным. В такие моменты он перестаёт быть профессором Стратфордом. Он становится просто мужчиной. Красивым, задумчивым, властным мужчиной, от одного присутствия которого у меня всё внутри трепещет и замирает.

У человека рядом со мной включён телефон на столе, что является редкостью для этого конкретного занятия, но мой взгляд машинально скользит через его плечо, и я виду на экране знакомый логотип «Tanglewood Tea». А под ним заголовок: Оргия на секретном маскарадном балу. О боже. Мой желудок сжимается в тугой, болезненный узел, превращаясь в гигантский камень тревоги. Это не совсем та новость, которую я хотела бы увидеть. Интересно, зачем вообще там был профессор Стратфорд? Откуда он узнал о вечеринке? Неужели кто-то из студентов сдал его под страхом наказания? Нет, это маловероятно, потому что большинство преподавателей немедленно сообщили бы обо всём администрации. Знал ли он, что я буду там? Догадывался ли он? Искал ли он меня целенаправленно? От одной этой мысли меня бросает в ледяную дрожь. Я не хочу, чтобы он меня искал. Потому что это опасно. Прежде всего — для него. А что, если бы его сфотографировали и выложили в «Тэнглвуд Ти»? Заголовок был бы совсем иным, куда более разрушительным. И это опасно для меня. Потому что если бы они засняли нас вместе, меня бы разоблачили во всех возможных смыслах.

Ромео, отрекись от своего имени; и ради этого имени, что не есть часть тебя, возьми всё меня.

Профессор Стратфорд поднимает руку, призывая к паузе в чтении.

— Итак, — произносит он своим бархатным, лекторским голосом, — Джульетта заявляет, что он может заполучить её целиком, если откажется от своей идентичности. Довольно радикальное

предложение, надо сказать.

Кто-то из задних рядов хихикает, громко заявляя, что его бы точно отшлёпали за такое.

Другой парирует, смеясь, что у него никогда и не было секса без хорошей порки.

Кто-то из студентов поднимает руку.

Профессор Стратфорд кивает в его сторону, давая слово.

— Профессор, не могли бы вы рассказать нам что-нибудь о Шекспировском обществе? — раздаётся прямой, почти вызывающий вопрос.

Я замираю на месте, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Похоже, замирает и вся аудитория. Никто больше не постукивает ручкой по столу, не листает телефон. В этот самый момент он обладает большей властью над этой комнатой, чем любой другой преподаватель в кампусе. Я невольно вздрагиваю при внезапном, ярком воспоминании о том, как его ладонь шлёпнула меня по обнажённой заднице.

Он склоняет голову набок, и в его позе читается лёгкая настороженность.

— Несмотря на прямое созвучие с темой курса, я не уверен, что подробности деятельности этого общества имеют непосредственное отношение к нашему сегодняшнему разбору текста.

— Конечно, имеют, — настаивает студент. — Вы же сами неоднократно говорили, что темы Шекспира вневременны и универсальны. Что может быть актуальнее в наши дни, чем группа студентов, буквально воплощающих его идеи и играющих его пьесы в жизни?

Это замечание вызывает у профессора едва заметную, но однозначную улыбку.

— Справедливое замечание. Что именно вы хотите узнать?

— С чего всё вообще началось?

Он не торопится с ответом и впервые за занятие отходит от трибуны, делая несколько шагов вперёд. Возможно, он хочет дистанцироваться от формальной роли лектора, пока будет рассказывать о чём-то столь личном и близком для кампуса. А может, он сам сейчас думает о том, что мы делали прошлой ночью, и его рука непроизвольно сжимается под тёмной тканью брюк. Возможно, он представляет, как мог бы прямо сейчас, на глазах у всего этого класса — не пустого, а именно этого, живого — показать им, как можно довести меня до исступления. При мысли об этом мои щёки вспыхивают предательским румянцем.

— Как давно, по-вашему, в Тэнглвудский университет стали принимать студенток? — неожиданно задаёт он встречный вопрос классу.

В аудитории наступает пауза, пока мы все пытаемся переварить этот поворот и вспомнить факты. В памяти всплывает та самая помпезная фреска в кабинете декана, изображающая историю университета с момента его основания в начале 1800-х годов. Важные вехи сопровождались фотографиями и пояснениями: создание главных корпусов и памятников, портреты выдающихся выпускников, вошедших в историю. Среди них были нобелевские лауреаты, политики, актёры, активисты и руководители высшего звена из списка Fortune 500. Была там и запись о том, когда женщинам наконец разрешили поступать в университет.

— В 1971 году? — раздаётся неуверенный голос, и я с удивлением понимаю, что это прозвучало из моих собственных губ.

Профессор Стратфорд смотрит прямо на меня, и в его тёмных, нечитаемых глазах мелькает одобрение. В этой глубине кроется знание — знание и о сексе, и о глупых мечтах, и о моём теле, и о моём разуме. Он медленно кивает.

— Именно. К тому времени общественное давление с требованием допустить женщин стало уже слишком сильным. Сохранились, кстати, довольно неловкие замечания некоторых деканов и администраторов, которые яростно выступали против этих перемен. Этого должно быть достаточно, чтобы вы все усомнились в непогрешимости любых авторитетных заявлений.