Профессор
Шрифт:
Дейзи — мой удобный предлог, чтобы их не пускать. Плюс занятия в семь тридцать утра.
— Насколько я близко? — спрашиваю я, гадая, чем он занимается на самом деле. Наверняка ничем таким романтичным, как редкие книги. Это просто фантазия книжного червя вроде меня. Скорее всего, инвестиционный банкинг, гидроразрыв пластов или ещё какая-нибудь расчётливая, выжимающая прибыль вещь.
— Моя очередь, — говорит он, не отвечая.
Я приподнимаю бровь — скептически. На мне платье Дейзи — единственное, что во мне хоть немного примечательно. В остальном — мышино-коричневые
— Давай, — говорю я мягко, потому что ему не на что смотреть.
Тёмные глаза прищуриваются. Он изучает меня — от скучной макушки до скучных пальцев ног, засунутых в чужие туфли.
— Ты здесь не к месту.
Я напрягаюсь.
— Что?
— О, ты держишься с достоинством, конечно. Восхитительно. Но любой увидит, что ты слишком хороша для этого места. Слишком высокого качества.
— Ты что, под кайфом? Это место — верх роскоши.
Он фыркает.
— Я здесь на благотворительном ужине за две тысячи долларов с носа. Будут речи, тихий аукцион, танцы — вся эта затея сожрёт куда больше, чем принесёт. Все улыбаются, смеются, напиваются, а ты здесь — ни на секунду не вписываешься. Ты не поверхностная. Не лицемерная. Ты… освежающе настоящая.
Я морщу нос.
— Каким-то образом ты превратил «не к месту» в комплимент. Это впечатляет. Но всю жизнь я хотела именно вписаться.
Полуулыбка.
— Знаю, милая. Потому что ты невыносимо искренна.
Милая? Это неожиданное, нежное обращение заставляет меня улыбнуться.
— Я… невыносима?
Он наклоняется ближе — дыхание греет висок.
— Ты заставляешь меня хотеть провести языком по твоей шее — просто чтобы узнать, сладкая ли ты на вкус. Прямо здесь. На людях. Без всякого разрешения. Твой вкус — это то, отсутствие чего я нахожу невыносимым.
Дыхание замирает.
— Ты флиртуешь.
Он тихо смеётся.
— А ты тянешь время.
— Ты сомневаешься во мне, но я уже прочёл тебя, как открытую книгу. Твои волосы, уши и, боже, твои глаза. В них целые романы написаны. Но самые красноречивые — твои руки. Точнее, пальцы.
Я смотрю на свои самые обыкновенные руки, обхватившие дорогой хрусталь.
— Объясни.
Он отодвигает мой палец — под ним ничего. Только чистое стекло.
— Видишь? Ах, нет. — Он прижимает свой палец туда же, потом убирает — и на стекле остаётся едва заметный отпечаток: тонкие линии папиллярного узора. — Весь бар покрыт такими отпечатками… кроме твоего. Значит, либо ты сбрила их, потому что работаешь в мафии времён сухого закона, либо слишком долго держала руки в жёсткой химии. Скорее всего — в чистящих средствах.
Я смотрю на него ошеломлённо и немного в ужасе. Это должна была быть моя самая тёмная тайна — как я перед переездом в общагу отмывала дом родителей отбеливателем
— Поэтому я делаю вывод, — произносит он лениво, с явным удовольствием, — что ты — Золушка.
Платье, взятое напрокат у феи-крёстной-соседки. Невероятный флирт с современным принцем. И тикающие часы, которые вот-вот оборвут встречу.
Голос выходит низким, сдавленным.
— Можно и так сказать.
— Не волнуйся, — говорит он почти нежно. — Ты будешь дома до полуночи.
Я всё ещё смотрю на него широко раскрытыми глазами, дышу тяжело. Как это может быть так интимно?
— Назови своё имя.
Это звучит как просьба, но в тоне — мягкое принуждение. От этого я невольно думаю, к чему ещё он может меня склонить.
— Энн, — говорю я, потому что имя достаточно обычное. И честнее, чем выдумать стриптизёрский псевдоним вроде Банни или Честити. Это не похоже на фальшивую стриптизёрскую ситуацию.
Мне не хочется, чтобы этот момент заканчивался — момент, когда я чувствую себя игривой, кокетливой. Взрослой.
Он наклоняется так близко, что я вижу голубые искры в его глазах.
— Слушай, Энн. Я хочу тебя. И мне очень хочется увести тебя наверх.
Господи, как он пахнет. И как он красив. Вот так, наверное, ощущается, когда взрослый мужчина делает тебе предложение. Зрело. Утончённо. И —
— Но прежде чем я это сделаю, — бормочет он, — хочу прояснить несколько вещей.
Я моргаю в замешательстве.
— Каких?
— Только один час.
Желудок ухает вниз. Это не было взрослым. Не было флиртом. Это была прелюдия к сделке — пусть и не такой мерзкой, как с Солом.
— Это моя реплика.
— А я люблю играть в игры.
По коже пробегает дрожь.
— Надеюсь, не в кроссворды.
Он выдыхает — с лёгкой насмешкой, но гораздо сильнее в этом звуке сдерживаемое желание.
— «Нью-Йорк Таймс» по воскресеньям я читаю не хуже других, но я имел в виду другое.
Мне почти страшно спрашивать.
— Тогда какие игры?
— Я хочу, чтобы ты просила. Стонала. Хныкала. Возможно, даже заставлю тебя плакать — но обещаю не оставлять следов. Назови свою цену… Энн.
Щёки вспыхивают алым. Он предлагает деньги за секс. Хотя именно за этим я сюда пришла, реальность — вот этот момент, когда мужчина торгуется за моё тело — обжигает меня изнутри. То, как он произносит моё имя, говорит: он подозревает, что оно ненастоящее. Эта ирония заставляет меня вздрогнуть.
Тёмная бровь приподнимается.
— Я ошибся в ситуации?
Я откашливаюсь.
— Нет. Ты попал в точку. Почти.
— Кроме чего?
— Ты не заставишь меня плакать. — Ничто не заставляет. Я не плакала годами. Эпохами.
В его глазах вспыхивает удовольствие.
— Тогда скажи, что нужно, чтобы ты поднялась со мной наверх.
Нужно притвориться другой женщиной. Что платье не такое короткое. Что мужчина вроде тебя может захотеть девушку вроде меня не только за почасовую ставку. Ты не можешь этого сделать. Но как я могу позволить себе не сделать?