Профессор
Шрифт:
— Десять часов? — Что, чёрт возьми, можно делать с человеком десять часов?
Она уже уходит, делая маленький кокетливый забег к золотистым лифтам в стиле ар-деко с решётчатыми дверцами. Они уже прижимаются к стене, тела сплетены в ту массу, которая должна изображать чувственность, пока кабина поднимается.
Я не смогу этого сделать. Никак.
Я благодарна Дейзи за то, что она пытается помочь, и господь свидетель — деньги мне нужны до чёртиков, — но подняться наверх с таким, как Сол, я не в состоянии.
Значит, придётся потратить те деньги,
Чёрт.
Самое малое, на что я имею право, — это глоток этого дорогущего виски.
Мой самый первый глоток виски.
Я разглядываю стакан. Как вообще жидкость может столько стоить? Они что, золото туда добавляют?
Я делаю глоток. Сначала холод на языке.
А потом — огонь.
Меня сотрясает кашель. Ещё один. И ещё — мучительный, со всхлипами.
Она назвала это сладким? Да это чистое касторовое масло.
Наверняка я сейчас выгляжу полной идиоткой среди этих опытных выпивох.
Прекрасно. Ну что такое ещё одна порция унижения в вечере, и без того полном позора?
— Я бы тоже не стал это пить, — раздаётся низкий мужской голос совсем рядом.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Редкие книги
Я резко оборачиваюсь, всё ещё моргая от слёз, которые щиплют глаза. Полусекунды хватило, чтобы вообразить кого-то куда старше Сола. Дряхлого. Выцветшего. Словно вышедшего из кошмара.
Но передо мной стоит самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.
Сильный, твёрдый лоб отбрасывает тень на глаза цвета тёмного обжаренного кофе — они светятся, будто внутри горит мягкий, скрытый огонь. Нос — словно с античного бюста какого-то древнегреческого философа. Чувственные губы изгибаются в тайной, почти заговорщической улыбке — улыбке, которую мы разделяем из общего отвращения ко всему этому спектаклю. Он держится на почтительном расстоянии, не прижимает меня к стойке бара, но я всё равно ощущаю жар, исходящий от его большого, сильного тела — словно невидимая волна обволакивает меня целиком.
— Как вообще люди это пьют? — удаётся выдавить мне хриплым голосом.
— Если уж пить виски, — отвечает он спокойно, — то пей виски.
Я моргаю.
— То есть?
— То есть эта дрянь — дешёвка.
— Он заплатил за неё сорок пять долларов, — говорю я, почему-то защищая выбор Сола.
Мужчина не отвечает — лишь поднимает руку. Бармен мгновенно бросает всё, что делал, и торопливо подходит.
— Бокал Macallan 30 Sherry Oak.
Бутылка появляется прямо передо мной — тяжёлая, дорогая, с благородным блеском. Бармен наливает, произносит «Salut» и исчезает.
Я разглядываю жидкость — она чуть темнее, но в остальном почти такая же.
— Доверься мне, — говорит мужчина в костюме.
— Я даже не знаю, кто ты.
— Именно поэтому. Какой у меня может быть повод врать тебе?
Я фыркаю — хотя он прав. Какой смысл покупать мне невероятно дорогой напиток
Он наклоняется чуть ближе, и я улавливаю лёгкий, чистый аромат сандала и дорогой, уверенной мужественности. Он не такой старый, как Сол, но и не ровесник мне. Его возраст не отталкивает — напротив, он придаёт ему спокойную уверенность, твёрдость, притягательность.
— Сделай глубокий вдох, — говорит он. — Задержи дыхание, пока пьёшь. А потом выдыхай через рот. Жжение даёт кислород.
Ну и чёрт с ним. Я делаю глоток, уже готовясь к приступу кашля, который разнесёт весь бар. Но жидкость скользит вниз мягко, шелковисто. Глаза мои расширяются от удивления. Послевкусие почти масляное, бархатное. По горлу разливается приятное, тёплое сияние.
— Что это, чёрт возьми, было?
Чувственные губы изгибаются сильнее.
— Опиши мне. Хочу знать, каково это. В первый раз.
Господи. Это нагло. И почему-то чертовски притягательно. Я облизываю губы.
— Довольно... гладко, я бы сказала.
Веки его тяжелеют. Тёмные глаза приковываются к моему рту.
— Да.
Последняя нота всё ещё дрожит на языке.
— И немного сладко. Не ожидала.
— Виски может быть сладким, — произносит он, но в его голосе уже нет ничего от разговора о напитках — только хриплый гравий и пламя в глазах. — В этом есть оттенки карамели.
— Карамель, — повторяю я, проводя пальцем по толстому хрусталю бокала.
— Бывают дымные. Цветочные. Маслянистые. Мне лично нравится землистость солода.
— Солод?
— Я люблю представлять, что живу в одинокой хижине на широком зелёном склоне, ем густое рагу и пасу овец.
Я не могу сдержать смех. Этот мужчина в костюме за три тысячи долларов?
— Ты — полная противоположность овцеводу из всех, кого я видела.
Он театрально кладёт руку на грудь.
— Ранен. Тогда кто же я?
— Кто-то, кто хорошо зарабатывает, раз так разбирается в дорогом виски.
— Понятно.
Он ждёт продолжения — глаза бросают мне вызов.
Я внимательно изучаю его. Платок в нагрудном кармане того же красного цвета, что и галстук.
— Кто-то… достойный. Серьёзный. — Но он мечтает о хижине в Ирландии. Значит, в нём есть что-то от художника. — Скажем так… ты торгуешь редкими книгами. И весьма успешно.
Он улыбается — широко, искренне.
— Можно и так сказать.
В животе у меня порхают бабочки. Это и есть флирт между взрослыми? Я ведь встречалась раньше. Не станешь же третьекурсницей Тэнглвудского университета, не побывав на свиданиях с парнями из финансовых братств и театральных кружков. Они водят меня играть в бильярд в общаге. Или в загородный спорт-бар на крылышки и разбавленные коктейли. Вечер всегда заканчивается попыткой пробраться в мою комнату.