Проект "Лазарь"

Хемон Александар

Таубе задумчиво поглаживает котелок, словно ответ находится внутри шляпы. Ольга садится на стул и расправляет платье. Покусывая губу, Таубе продолжает свой рассказ:

— Тело вашего брата не могли найти два дня. Вероятно, его похитили сразу после похорон. Конечно, надо было сразу вам об этом сказать, но первый помощник не хотел усугублять ваше горе. Известие о пропаже тела распространилось молниеносно. Анархисты и прочие фанатики тут же принялись устраивать сборища и размахивать своими черными флагами. Эмма Голдман только что явилась в город, но за ниточки дергала, подзуживая их, еще до своего приезда. Они что-то замышляют, что-то серьезное, гетто бурлит. Красные заявляют, что Шиппи застрелил Авербаха потому, что тот был иммигрантом и евреем. По их мнению, ваш

брат был жертвой насилия при жизни и принял мученическую смерть. Революция — своего рода религия, и, как все иные религии, она порождает святых и мучеников. А мученичество — заразная болезнь: в любой момент, стоит только какой-нибудь горячей голове, малограмотному анархисту, броситься с ножом на полицейского или швырнуть бомбу в толпу ни в чем не повинных законопослушных граждан, как мы окажемся перед выбором — революция или мятеж.

— Не могли бы вы замолчать, герр Таубе? Не стыдно столько врать спозаранку?

В кабинет входит Фицджеральд; он несет стакан с водой и несколько кусочков сахару на блюдечке, протягивает и то, и другое Ольге, но она на него даже не смотрит.

— Будьте добры, поставьте на стол, — просит его Таубе.

Фицджеральд ставит стакан и блюдце на стол; один кубик сахару, соскользнув с блюдечка, падает на пол. Сыщик поднимает его, бросает в стакан с водой и, не говоря ни слова, выходит. Таубе кладет котелок на стол и тут же приподнимает, словно хочет убедиться, что под ним ничего нет. Пусто. Везде одна пустота.

— Более того, фрейлейн Авербах, — говорит Таубе, — среди христиан нашлись люди, которые рады раздуть из этого целую историю — они связывают загадочную пропажу тела вашего брата с тем, что его звали Лазарем. Понимаете, о чем я?

— Нет, не понимаю. О чем вы говорите? Что вы имеете в виду? Тело моего брата выкрали из могилы и разрезали на куски. Умоляю вас, замолчите.

— Среди христиан немало таких, кто готов поверить в повторение библейских историй; некоторые из них ждут прихода своего мессии в образе Христа, то есть с нетерпением ждут конца света. Не мне вам говорить, на что способна толпа возбужденных христиан. Вы это уже испытали на своей шкуре. Пожар вот-вот вспыхнет, достаточно одной искры. Стоит огню заняться, как мы первыми сгорим на их кострах. Даже мистер Миллер готов прийти нам на помощь.

— Что вы от меня хотите?

— Боюсь, то, что я собираюсь предложить, вам не понравится. Очень не понравится… — Он берет стакан и подносит его Ольге. От тающего в воде сахара вверх поднимаются пузырьки. Ольга отворачивается. Таубе вздыхает. — Пожалуйста, выслушайте меня. Мы должны как можно быстрее положить конец слухам об исчезновении тела вашего брата.

— Но оно исчезло. Тело моего брата исчезло.

— Прошу вас, послушайте. Нам надо похоронить его согласно нашим традициям, на виду у публики, пока еще не поздно. Покончив с этим, мы сможем спокойно жить дальше.

— Вы хотите похоронить его, несмотря на то, что у него нет сердца? Да как у вас язык поворачивается!..

— Старейшины общины с радостью дадут согласие на его похороны, более того, они готовы на них присутствовать. Да и первый помощник на этот раз охотно позволит предать тело вашего брата земле по всем правилам. По сути, он порядочный человек, только излишне доверяет силовым методам. И наконец понял, что беспорядки и волнения лишь помешают его дальнейшей деятельности.

Таубе откидывается на спинку стула, смотрит то вправо, то влево, кивает. Ольга мотает головой, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, пока из волос у нее не выскакивают все шпильки; растрепавшиеся пряди летают вокруг ее лица. Стакан выскальзывает из рук Таубе, падает и закатывается под стул, но он будто этого не замечает.

— У нас нет выбора, фрейлейн Авербах. Это вопрос жизни и смерти.

— С чего вы взяли, что я хочу жить? Вы убили моего брата. Вы все время мне лжете. Его зарыли как собаку… где кадиш? где шива? [19] Никто из вас не принес мне еды. И после этого вы хотите, чтобы я похоронила куски тела, как будто это

мой брат? И вам не стыдно, герр Таубе? У вас есть совесть?

— Мне понятна ваша боль, поверьте. Я сам недавно похоронил близкого родственника. Я прекрасно знаю, как тяжело пережить такую потерю. Но ведь жизнь продолжается, она не может остановиться. Продолжать жить — наш долг.

19

{19} Шива — первый семидневный период традиционного траура по умершему. Семеро ближайших родственников покойного не выходят из дома, не работают, воздерживаются от интимной близости, сидят на полу или низких скамейках в надорванной одежде; им нельзя надевать кожаную обувь, стричься, бриться, стирать

— Вы ненормальный. Чего вы от меня добиваетесь? Он никогда не упокоится в мире. Его душа будет вечно мыкаться. О Господи!

— Она закрывает лицо ладонями и рыдает. Таубе видит катящиеся у нее между пальцев слезы.

— Послушайтесь меня, у нас правда нет выбора, — он делает глубокий вздох и закрывает глаза, словно собираясь нырнуть в воду. Щеки у него горят. Выдохнув, он продолжает: — Мессия нас не осудит. Мы окажем вашему брату надлежащее уважение, сделаем все, как велят наши древние традиции. И таким образом покончим и с анархистской ненавистью, и с христианскими предрассудками. Обещаю, весь ритуал будет соблюден, кадиш будет прочитан, смерть укрощена. И тогда, в мире и спокойствии, мы вместе отсидим шиву.

— Вы — чудовище, герр Таубе! Думаете, я смогу жить со спокойной совестью, если соглашусь на такое?

— Я поговорил с ребе Клопштоком, — будто не слышит ее Таубе. — Он заверил меня, что духовное тело Лазаря сохранит свою целостность. Наша любовь к Всемогущему в этом ему поможет. Ребе Клопшток готов дать вам специальное разрешение и сам будет присутствовать на погребении вашего брата, чтобы поддержать вас в вашем горе.

— Вы — монстр, вы и ваш добрый ребе. Это все идет вразрез с нашей верой. Не нужно мне разрешения вашего раввина. Мало того, что я не смогла предать земле Лазаря сразу же, после того как его убили, так теперь вы предлагаете мне захоронить куски его плоти, искромсанной безумными хирургами?! Надо быть последним идиотом, чтобы поверить, будто и анархисты, и христиане, и первый помощник начальника полиции вернутся к своим семьям и спокойно усядутся ужинать благодаря тому, что я обманула свою совесть и Бога.

— Бог знает, что мы в отчаянии. Бог хочет, чтобы избранный Им народ жил в мире. Бог любит жизнь, смерть его меньше заботит. Мы должны жить. Я лично хочу жить, я хочу, чтобы жили мои дети. Все, кого я знаю, хотят того же самого. Спросите себя, что для вас важнее — жизнь или смерть? Что в этом мире важнее — жизнь или смерть?

Ольга не сводит глаз с Таубе, пока тот, нагнувшись, достает из-под стула стакан, а когда он распрямляется, тихо, отчетливо, чеканя каждое слово, говорит:

— Пусть ваше расчлененное тело сгниет в канаве, герр Таубе. Пусть у вас в глазницах заведутся черви. Пусть никогда вам не будет покоя — ни при жизни, ни после смерти. Пусть прах ваш будет развеян в чистом поле.

Как бы ей хотелось встать и уйти, но ноги не двигаются, тяжкий груз давит на плечи, голова раскалывается от боли. „Я — ничто, — думает она. — Меня нет“.

— Почему вы сами и ваши богатые друзья не решаетесь выступить против Шутлера, и анархистов, и христиан, и вообще всех, кто пытается лишить вас вашей сладкой жизни?! Почему я должна плюнуть в могилу брата? Только потому, что вы и ваши важные друзья боитесь смерти? Объясните мне, герр Таубе, почему?!

— Я понимаю, в каком вы смятении, фрейлейн Авербах, очень хорошо понимаю. Не уверен, что у меня самого хватило бы духу решиться на то, о чем я вас прошу. Я бы и сам так же мучился и страдал. И так же ненавидел тех, кто толкает меня на это. Но я — не вы; никто не может влезть в чужую шкуру. У каждого своя жизнь, и надо прожить ее до конца, столько, сколько нам отпущено; это наш дом, наше пристанище. Нам необходима жизнь. И так уже столько смертей вокруг, а будет, вероятно, еще больше.