Проект "Лазарь"

Хемон Александар

— Не боишься, что Рэмбо захочет с тобой расквитаться, когда ты появишься в Сараеве?

Рора продолжал переключать каналы.

— Ты что, спрятал фотографии мертвого Миллера в надежном месте? Думаешь, это тебя спасет?

— Насчет меня не беспокойся. Со мной все будет в порядке. Всем уже на все плевать. Я только повидаю Азру и тут же свалю.

— Сколько твоей сестре лет?

— Опять ты лезешь со своими дурацкими вопросами, — буркнул Рора.

— Она оставалась в Сараеве во время осады?

— Да.

— Что она там делала?

— Ампутировала конечности. Она хирург.

— Мэри тоже хирург, но она оперирует на мозге.

Рора промолчал.

— Она замужем? — не отставал я.

Уже нет.

— Почему нет?

— Ты

когда-нибудь заткнешься?

— Нет.

— Она прожила с мужем семь лет. Когда началась война, ее муж, серб по национальности, послушный зову долга, отправился в горы, чтобы вместе со своими братьями-четниками стрелять по ней. Оттуда он прислал ей письмо, в котором потребовал, чтобы она все бросила и к нему присоединилась. Заявил, что это ее супружеская обязанность.

— А что сказала Азра?

— Как ты думаешь, что она сказала?! Послала его. Сказала, пускай дрочит сам — это его супружеская обязанность.

Теперь у нас осталось одно общее дело — добраться до Сараева. Всю ночь мы провели в разговорах. Я не мог наслушаться, а потом наступал мой черед говорить; и так продолжалось до утра. Мы разговаривали почти шепотом, не спеша, и, хотя понимали, что необходимо поспать перед долгой дорогой, ничего не могли с собой поделать.

— Как-то раз, оказавшись на передовой, — рассказал Рора, — я увидел летящий над рекой ковер-самолет. На самом деле, это был кусок бело-голубого — цвета ооновских миротворцев — нейлона, но мне он все равно казался волшебным ковром-самолетом. Вид у него был, прямо скажем, зловещий, словно он хотел над нами поиздеваться, потому и прилетел из тех краев, где люди до сих пор верят в сказки. Упав в реку, он поплыл по течению, то вздуваясь, то опадая, пока, наконец, не утонул. Четники палили по нему как на параде, не жалея пуль.

Я рассказал Pope, что Мэри мечтает иметь детей, а я — категорически против. Я отнекивался под предлогом, что нельзя плодить в нашем жестоком мире детей — это негуманно; но, если честно, я просто очень боялся, что мои дети будут слишком американскими. Боялся, что не буду их понимать; что возненавижу их за то, какие они есть; они будут жить в «стране свободных», а я буду жить — в страхе, что останусь одинок. У меня в мозгу засела мысль, что Мэри от меня уйдет; особенно остро я это почувствовал, когда потерял работу учителя и Мэри стала мне еще больше нужна. Я был счастлив, что мне подвернулась эта поездка: благодаря ей получилось, что ушел я, а брошена — Мэри.

— Когда мы с сестрой были еще маленькие, — рассказывал Рора, — мы подобрали бездомного плешивого пса; назвали его Люкс, в честь любимой собаки Тито. Он ходил за нами повсюду. Мы его выдрессировали и хвалились им перед другими детьми.

Люкс таскал наши школьные ранцы. Сидел и ждал нас около школы, а мы боялись, что он устанет ждать и сбежит. Однажды какой-то шутник посадил его на дерево: там мы его и нашли, скулящего от страха, вцепившегося когтями в кору. Он был так напуган, что боялся пошевелиться. Азра крикнула ему, чтобы он спрыгнул ей на руки; она была выше и сильнее меня. Люкс прыгнул, он ей доверял. Она поймала его и вместе с ним упала; он все еще дрожал от страха. Азра на руках отнесла его домой. Но однажды он пропал, и больше мы его уже никогда не видели.

Я знал, что наступит такой день, когда Мэри от меня уйдет; она как будто все время старается от меня отгородиться: в постели отворачивается; никогда не отказывается поменять расписание дежурств или даже соглашается остаться на два дежурства подряд — работа нас разделяет, и это ее устраивает. Когда мы разговариваем, она часто избегает смотреть мне в лицо. Когда ездит в другие города на конференции, то звонит оттуда всего два раза — когда добирается до гостиницы и перед самым возвращением. Дети наши выросли бы несчастными полукровками, изо всех сил старающимися искоренить в себе черты своего иностранного отца-неудачника — вот чего я боялся.

— Однажды в Париже, — рассказывал

Рора, — я трахал одну замужнюю женщину; она заперла своего маленького сынишку в стенном шкафу, чтобы он нам не мешал. Неожиданно домой вернулся муж, и мне пришлось спрятаться в том же шкафу, среди норковых шуб и вечерних платьев. Смешно сказать, но мальчишку такая ситуация нисколько не смутила. Мы с ним беззвучно играли в разные игры, в основном на пальцах; пацан все время выигрывал. Папаша даже не поинтересовался, где его сын.

Мэри всегда носит в кошельке фотографию своего семилетнего племянника и только о нем и говорит: то он решил, что при игре в лакросс главная задача — поймать бабочку; то нарисовал Бога с дюжиной больших глаз; уже в пятилетнем возрасте он мог отплясывать ирландскую джигу. Для нее этот малыш — свет в окошке; когда он остается у нас, она рассказывает ему сказки.

— Как-то раз во время войны я застрял внутри горящей высотки и, спасаясь от стены огня, поднимался все выше и выше. На последнем этаже забежал в чью-то квартиру. Там никого не было, но на столе стояли турка и кофейная чашечка, и лежала стопка фотографий. Кофе еще не остыл, вероятно, хозяева покинули квартиру всего несколько минут назад. Что мне оставалось делать — я налил себе кофе и стал рассматривать снимки. Почти на всех был запечатлен какой-то подросток — прыщавый, худой, с милой улыбкой, глядящий в объектив красными глазами. Было еще несколько фотографий, где он с родителями; судя по всему, они жили где-то за границей — в глаза бросались чистота и порядок в комнатах. Не знаю, что это была за страна — Швеция или какая-нибудь другая, во всяком случае, там не приходилось жечь мебель, чтобы пережить зиму. На одном снимке виднелся экран телевизора, по которому показывали какой-то футбольный матч, но мальчику на фотографии этот матч был до лампочки. Впереди у него была долгая жизнь, ему предстояло увидеть еще не один, а тысячи футбольных матчей, так что, пропустив этот, он ничего не терял.

— Знаешь, — продолжал Рора, — Миллер однажды потребовал, чтобы я снимал детей, убегающих от снайперов, петляющих по улице и прячущихся за мусорными контейнерами. Его не смущало, что они бегают под сильным обстрелом — он ребятам за это платил, — зато фотографии должны были получиться отличные! И все равно у меня на душе свербело из-за того, что Рэмбо укокошил Миллера. Тот, конечно, заслуживал хорошей трепки, но никак не смерти. Никто не заслуживает смерти, хотя никому от нее не уйти.

Рано утром мы с Ророй вышли из гостиницы, проспав беспокойным сном от силы пару часов. Литературный критик нас уже поджидал, но не один — рядом с ним стоял и курил молодой человек по имени Сережа, помоложе и похудее Василия: спортивные штаны заправлены в остроконечные ковбойские сапоги, на футболке надпись «New York». Литературный критик еле слышно сказал, что Сережа отвезет нас в Бухарест; ежу было понятно, что отказаться от выгодной работы Василия заставили силой. Сережа усмехнулся и протянул руку для рукопожатия. Я уже готов был отменить поездку, но Рора схватил Сережину руку и крепко пожал; я подумал: «Ну и хрен с вами. Ехать, так ехать».

Я уселся спереди, как и положено начальнику, Рора — сзади. Над зеркалом заднего вида у Сережи были заткнуты изображения святых и давно выдохшийся ароматизатор воздуха в форме елки. Машина пропахла сигаретным дымом, потом и спермой — должно быть, не так давно в ней занимались любовью. Я не стал пристегиваться, чтобы не злить водителя.

В машине висела напряженная гнетущая тишина; мы неслись на бешеной скорости, словно нас преследовали разъяренные полицейские. Лихо объезжая колдобины, Сережа гнал машину по пустой разъезженной дороге. Я убедил себя, что на него можно положиться, что, будучи уроженцем здешних мест, он знает окрестные дороги вдоль и поперек, что, обгоняя на взгорке длинную фуру, он чует за крутым поворотом несущуюся нам навстречу машину. Что в этой стране машины умны, как лошади, а люди никогда не погибали в автокатастрофах.