Продана
Шрифт:
Внезапно дверь распахивается, и в комнату врываются люди в белых халатах. Они быстро и слаженно начинают работать, отталкивая нас с Алекс в сторону. Последнее, что я вижу, прежде чем нас почти силой выталкивают из комнаты, как они склоняются над мамой, пытаясь стабилизировать её состояние. Последний взгляд на её окровавленное тело остаётся в моей памяти навсегда. Дверь за нами захлопывается, обрывая связь с этим ужасом, но не с болью.
Алекс продолжает безутешно всхлипывать, её маленькое тельце содрогается от каждого рыдания. Я же стою, как каменная, утопая в боли и безысходности, не замечая
В голове пульсирует только одна мысль:
«Она не должна умереть. Мама не должна умереть».
Вдруг в дом врывается Дэйв. Наш пятнадцатилетний брат. Мы видим, как он запыхался, как его голубые глаза, игривые, озорные, сейчас горят от страха, ненависти… и ярости.
— Что происходит?! Где мама? — его голос звучит глухо, сдавленно, хрипло. Сейчас он совсем не похож на того обаятельного Дэйва, которым он всегда являлся. Сейчас это призрак, призрак самого себя.
— Дэйв… — Алекс начинает ещё больше заливаться слезами, её голос дрожит от ужаса. Я же стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Ноги будто приросли к полу.
Дэйв стремительно подбегает к нам и прижимает нас к себе, обнимая крепко-крепко. Не в силах больше сдерживаться, я тихонько всхлипываю, прижимаясь к нему, как к единственному спасителю.
— Отец… — говорю я, и слова застревают в горле. — Отец избил маму до полусмерти… и я не знаю… сможет ли она оправиться…
Страх ледяной хваткой сдавливает горло, отнимая воздух. Я сильнее прижимаюсь к брату, словно в его объятьях смогу найти утешение, но это не так. Ничего меня не утешит. Никакие объятия Дэйва не смогут стереть из моей памяти окровавленную маму, холодный, ненавидящий взгляд отца, парализующий страх. Кажется, мир вокруг рухнул, и мы остались одни, беспомощные, в руинах нашей прежней жизни.
Повисла тишина, густая и давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Алекс и моим собственным надрывным всхлипом. Затем тишину разорвал звук открывающейся двери. Мы оторвались друг от друга. В дверном проёме стояли врачи. Их лица… их лица были бесстрастными, но в глазах читалось скорбное сочувствие, от которого становилось ещё хуже. Они избегали нашего взгляда.
Врачи внесли носилки. Движения их были отточенными, профессиональными и от этого ещё более пугающими. Они действовали так, словно всё это было привычной, рутинной процедурой. Словно каждый день они сталкивались с подобным насилием, с подобной трагедией.
Они переложили маму на носилки. Она была безвольная, как сломанная кукла, как пустая оболочка. Прежняя мама, сильная и красивая, исчезла, оставив лишь жалкое подобие себя. Её тело было таким хрупким, таким неживым, что казалось, будто она вот-вот рассыплется в прах.
Затем произошло то, чего я боялась больше всего. Один из врачей взял белоснежную ткань и медленно, с какой-то зловещей торжественностью, накрыл ею маму. Сначала ноги, потом тело, и наконец… лицо. Последний кусочек мамы, который я могла видеть, был скрыт под этой белой пеленой. Мир померк, и я поняла, что это значит. Мамы больше нет. Она умерла.
В моей душе словно что-то сломалось. Вся та боль, весь тот страх, всё то отчаяние, которое я сдерживала, вырвалось наружу. Я увидела комнату. Кровь… повсюду была кровь. На на полу, на кровати, даже га стене. Её было так много...
Мир
Я слышала звуки вокруг себя, но не могла их разобрать. Я слышала дикий, нечеловеческий вопль Дэйва. Он был полон боли, ярости, отчаяния. Слышала истерику Алекс, её плач стал каким-то неистовым, безудержным. Но я не могла пошевелиться. Не могла ничего сделать. Кажется, мой желудок никогда не успокоится, он просто хотел вырвать самого себя, вырвать всю боль, весь ужас, который терзал мою душу.
Сквозь пелену тошноты и ужаса я услышала слова Дэйва. Его голос дрожал от ненависти, от неконтролируемой ярости. Слова были произнесены глухо, сдавленно, но каждое из них врезалось в мою память.
— Он… поплатится… за… всё!
Глава 5. Кассиан
Пятнадцать лет назад
Золотой свет просачивается сквозь алые, тяжёлые шторы, заливая солнечными зайчиками наш обеденный зал. Этот утренний ритуал – святое. Каким бы безумным ни был Бруклин за крепостными стенами нашего дома, здесь, внутри, царит безмятежность.
Вдыхаю аромат свежей выпечки и крепкого кофе. Пахнет безопасностью, пахнет домом. Наш дом – настоящий дворец. Отец не жалеет средств на роскошь. Мраморные колонны, хрустальные люстры, картины старых мастеров – всё кричит о власти и влиянии Себастьяна Росси. Это его мир, его правила. И я надеюсь, что однажды он станет моим.
Отец сидит во главе стола, в чёрном, идеально выглаженном костюме. Он выглядит, как король. Тёмные, аккуратно зачёсанные волосы, открывающие волевой лоб. Но главное – глаза. Коньячные, пронзительные. Такие же, как у меня. Я им горжусь. Стараюсь во всем ему подражать.
Мама, Лукреция, сидит напротив, воплощение элегантности. Высокая причёска подчёркивает её аристократичные черты лица. Изумрудное платье идеально подходит к её зелёным глазам. Она лениво помешивает кофе и наблюдает за нами. Ей нравится видеть нас вместе. Наверное.
Справа от отца сидим мы с Энрико. Энрико, мой младший брат, как всегда чем-то недоволен. Ковыряет вилкой в тарелке, хмурит брови. Ему пятнадцать, переходный возраст даёт о себе знать. Он всегда был недальновидным и вспыльчивым. Те качества, которые я презираю в людях, и они, к несчастью, достались моему брату.
Я смотрю на отца, стараясь запомнить каждое его движение, каждое слово. Он для меня – пример, мой герой. Я впитываю его мудрость, его силу. Скоро и мне предстоит стать частью этого мира.
— Кассиан, мне нужно с тобой поговорить, выйдем в сад после завтрака, хорошо? — смотрит на меня отец и делает глоток из чашки.
Его взгляд, как всегда, пронзительный, оценивающий. Интересно, что он задумал на этот раз? Я хмурюсь. Неужели снова очередная помолвка с очередной девицей навязанная матерью? Эта мысль раздражает. Я должен думать о делах синдиката, а не о том, как произвести впечатление на очередную куклу для брака.