Продана
Шрифт:
— Милана Лисовских…
Глава 2. Милана
Ведущий смакует каждое слово, как дорогое вино, а в его голосе слышится насмешка.
— …дочь влиятельного босса русской мафии. Самого Владимира Лисовских, представляете?
Смех. Низкий, утробный, мерзкий смех расползается по залу, заставляя меня вздрагивать. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, но пытаюсь не шевелиться, не выдать свой страх и отчаяние. Он, они все, наслаждаются моим унижением.
— Не понимаю, — он театрально разводит руками, —
Новый взрыв смеха. Меня тошнит от каждого звука, от каждого лица, направленного на меня. Меня выворачивает от этой ситуации, от этих мерзких рож, от их похотливых взглядов. Я – дочь влиятельного босса, моя семья имеет вес в этом городе, но сейчас я здесь, на сцене, выставленная на продажу, как скотина.
— И, — голос ведущего становится ещё более грудным, — в свои двадцать два года Милана девственница. Не тронута.
Он выделяет каждое слово, словно описывает редкий бриллиант. "Девственница"… Это слово звучит здесь как приговор. И я вижу это в глазах других девушек, стоящих рядом со мной на сцене. В основном, в их взглядах читается смесь сочувствия и жалости. Что им остаётся, как не посочувствовать?
Девственность – это клеймо, означающее, что меня может купить самый отъявленный подонок, самый извращённый садист. Ведь для таких забрать невинность – особый трофей.
В груди перехватывает дыхание. В горле встаёт ком. Я еле удерживаю себя от того, чтобы не рухнуть на пол. Нужно дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я должна оставаться сильной. Ради Алекс. Ради Дэйва. Ради себя. Если я сорвусь, нас всех ждёт погибель.
Аукцион начинается. Девушек передо мной разбирают быстро. Их лица напряжены, но, в то же время, в них проскальзывает какая-то тихая, безнадёжная покорность. Каждая уходит со своим покупателем, как проданная вещь. Вот блондинку с полными губами тянет за руку какой-то толстяк с лоснящимся лицом, а брюнетку с вызывающим взглядом грубо хватает под локоть старик, увешанный золотом, как новогодняя ёлка.
Я смотрю на всё это, и меня выворачивает наизнанку. Это происходит в реальности, прямо здесь, передо мной. Я в этом участвую. Не по своей воле, конечно, но это не меняет сути. Я – товар.
И вот, наступает моя очередь, я чувствую это нутром, как ожог, оставленный на коже. Ведущий поворачивается ко мне, в его глазах – холодный интерес.
— Итак, господа, — он обращается к залу, как к стае голодных волков, — какая будет первоначальная цена за эту редкую жемчужину? Кто первый?
Софиты раскаляют мою кожу, а я пытаюсь отгородиться от происходящего, превратиться в статую, в бездушную куклу, не замечать с каким вожделением поглядывают на меня эти ублюдки. Как спорят, перекрикивают друг друга, выкрикивают моё имя, цену, которую готовы за меня отвалить. Кажется, они торгуются не за живого человека, а за породистую кобылу, которую можно выгодно пустить на случку. Мне хочется закрыть уши, глаза, раствориться в воздухе, представить, что всё это происходит не со мной, что я где-то далеко, в другом измерении, где нет ни мафии, ни аукционов, ни похотливых взглядов. Но я стою неподвижно, сжимая в руках атласный подол платья, цепляясь за него, как за спасение. Это единственное, что удерживает меня в этой душераздирающей реальности.
И тут я вижу его.
Волна необъяснимого ужаса пронзает
Он встаёт с места, и движение это плавное, змеиное, но в то же время исполненное внутренней силы. Его низкий, бархатный с хрипотцой голос обволакивает зал, заставляя смолкнуть на полуслове самых рьяных спорщиков.
— Два миллиона долларов, — произносит он, неотрывно глядя на меня.
В уголках его губ появляется усмешка, холодная и самодовольная. Где я его видела? Не могу вспомнить. Образ ускользает, но он кажется мне таким знакомым, до боли в висках знакомым. Красивый итальянец, но такой же дикий, как и его цвет глаз, и, я уверена, такой же жестокий. Он как хищник, выбравший жертву и уверенный, что она никуда не денется. Он смотрит на меня, как на вещь, которую он уже присвоил, словно со мной уже всё решено.
Ведущий, очнувшись от мимолётного ступора, облизывает пересохшие губы. Его глаза загораются алчным блеском. Два миллиона долларов – это крупная сумма, даже для этого места.
— Два миллиона! Кто больше, господа?! — Он оглядывает зал, предвкушая куш.
Но зал молчит.
Все замерли, как застыли на месте. Одни, ошеломлённые суммой, другие, с интересом наблюдают за происходящим. Чувствую, как нарастает напряжение, как сгущается воздух. Я – центр всеобщего внимания, но это внимание не греет, а леденит.
Ведущий откашливается, и его голос звучит громче, чем прежде.
— Два миллиона долларов один! Два миллиона долларов два! Два миллиона…
Он замирает на мгновение, обводит жадным взглядом молчаливую толпу и, убедившись, что никто не собирается перебивать, выкрикивает:
— Продана!
Волна паники захлёстывает меня с головой. Продана? Кому? Этому итальянцу с дьявольским взглядом? Мой разум отказывается верить в происходящее. Я хочу бежать, кричать, сопротивляться, но мои ноги намертво прикованы к полу. Я должна что-то сказать, что-то сделать, и тут ведущий, словно не понимая, что происходит, вытягивает ко мне руку, но его взгляд прикован к итальянцу.
— Ваше имя, сэр?
Тот, кто выкупил меня, на торгах как скотину… Смотрит на ведущего холодно, надменно и уверенно произносит:
— Кассиан… Кассиан Росси!
С моих губы против собственной воли выскакивает непроизвольный, полный ужаса шёпот:
— О, Боже…
Итальянец, этот самый Кассиан Росси, смотрит прямо на меня, будто пронзает взглядом. Метры, разделяющие нас, кажутся километрами, но я вижу, что он услышал мой шёпот, или, что ещё страшнее, просто догадался. Его улыбка, до этого холодная и самодовольная, становится ещё более зловещей, ещё более довольной. Он поднимается со своего места, и медленно, неотвратимо направляется прямиком в центр зала, очевидно, ожидая меня.