Продана
Шрифт:
— Не волнуйся, лисёнок… я буду жить, так просто не избавиться от меня, — шепчет он, и его губы касаются моего лба в нежном поцелуе. Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как понемногу нервы успокаиваются – да, этот мужчина слишком живуч, чтобы умирать, а его профессиональные навыки убийцы не позволили бы ему так просто сложить оружие. Но всё же… он же не бессмертный, и эта мысль колет меня, словно иглой.
— Говоришь так, будто ты какой-нибудь Эдвард из "Сумерек", — отвечаю я, пытаясь улыбнуться сквозь ком в горле, и он, немного отодвигаясь, чтобы посмотреть мне в глаза, издаёт ироничный смешок, глубокий и вибрирующий.
— Нет, лисёнок…
Моего отца? Боже… это действительно… была русская мафия, или люди, работающие на отца?
— Ты серьёзно, Кассиан, это был… мой отец? — голос дрожит, к горлу подступает ком.
Господи… отец действительно готов был убить меня и Кассиана, только из предположения, что он… трахает меня. И пусть это правда, но… кажется, ненависть отца переходит все границы, настолько, что он готов убить собственных отпрысков. Сердце колотится, как барабан, и я цепляюсь за его рубашку, ища опору.
— Честно говоря… мы точно не знаем, но выясним обязательно. Просто… положись на меня в этом, mia amore, — отвечает Кассиан, его тон твёрдый, как сталь, и в этот момент в холл входят несколько девушек из прислуги.
Они выглядят симпатично, почти мило – больше похожи на американок, чем на итальянок: с румяными щеками, светлыми волосами, собранными в небрежные хвосты, и в простых, но аккуратных униформах – белые блузки и чёрные юбки. Одна из них, с веснушками на носу и мягкой улыбкой, несёт медицинский набор, а другие – полотенца и миску с водой. Их глаза полны заботы, но я вижу, как они бросают взгляды на Кассиана, и это бесит меня до зубовного скрежета.
— Синьор, пожалуйста, следуйте за нами, — говорит та, что с веснушками, её голос звучит слишком мягко, — мы обработаем вашу рану в медицинской комнате. Это недолго, но нужно срочно.
Кассиан кивает им, но не отпускает меня. Вместо этого он перехватывает моё лицо ладонями, вынуждая задрать голову, и впивается в губы глубоким поцелуем – его язык проникает в рот, словно помечая меня всю, всю мою территорию, как обычно, беря меня напором, присваивая каждую частичку. Хотя как можно присвоить то, что уже давно отдано ему? Я таю в этом поцелуе, отвечая с жаром, и мгновенное возбуждение вспыхивает внутри – трусики намокли, внизу всё пульсирует от предвкушения, сердце заколотилось слишком быстро, отдаваясь в висках.
В голове мгновенно возникает дерзкая мысль: накинуться на него прямо здесь, обхватить руками его твёрдый, огромный член и насадиться на него, не заботясь о этих девках, которые смотрят на него так выжидающе. Бесят, просто бесят эти суки, их взгляды, полные скрытого восхищения.
Он отрывается от моих губ, и его голос хриплый, пропитанный желанием:
— Скоро приду, mia amore. Не скучай без меня… можешь пока осмотреться.
Я нехотя киваю, губы горят, тело ноет от неудовлетворённости, и я наблюдаю, как девушки уводят его в боковую комнату – его спина прямая, несмотря на боль, и я стою, обнимая себя руками, пытаясь унять этот вихрь эмоций, пока холл не кажется таким пустым без него.
Дыхание всё ещё учащённое, губы горят от поцелуя, и я прикусываю нижнюю, чтобы не застонать от желания. Чёрт, как он это делает? Один поцелуй – и я готова раздвинуть ноги, забыть обо всём, включая эту чёртову перестрелку и людей моего отца. Но реальность бьёт меня, как кувалдой по голове: кровь
Чтобы отвлечься, я оглядываюсь вокруг, и первое, что бросается в глаза, – это стиль этого места. Холл выполнен в каком-то типичном американском стиле прошлых годов, наверное, из тех, что показывают в старых фильмах, – я сильно не разбираюсь в архитектуре или интерьерах, но здесь всё такое… уютное, не то что вилла Кассиана с её тяжёлыми каменными стенами, мрамором и той сицилийской помпезностью. Здесь же – светлые деревянные панели на стенах, мягкие ковры под ногами, которые заглушают шаги, и мебель, которая выглядит как из середины прошлого века: широкий диван с подушками в клетку, лампы с абажурами из матового стекла и даже этот камин в углу, выложенный кирпичом, который сейчас не горит – в Нью-Йорке, как-никак, лето в самом разгаре, воздух тяжёлый от жары, и огонь здесь был бы просто пыткой. Всё это создаёт ощущение тепла, как будто дом обнимает тебя, а не давит. Более уютный, да… почти домашний.
Я хмурюсь, морща лоб, и пытаюсь вспомнить: была ли я здесь когда-нибудь? Что-то знакомое в этих линиях, в этом аромате полированного дерева и лёгкого табачного дыма, висящего в воздухе. Нет, наверное, показалось – моя жизнь была слишком скучной, чтобы запоминать такие детали.
Мой взгляд скользит по стенам, и я замечаю рамки с фотографиями - они висят в ряд, как семейная галерея, освещённые мягким светом от лампы. Любопытство берёт верх, и я подхожу ближе, ступая осторожно, чтобы не потревожить тишину.
Первая же фотография заставляет сердце пропустить удар: там маленький мальчишка, лет восьми, не больше, стоит с прямой спиной, как настоящий солдат, в аккуратной рубашке и шортах. Безошибочно узнаю – это Кассиан. Тёмные, почти чёрные волосы, зачёсанные набок, смуглая кожа, длинные ресницы, которые отбрасывают тень на щёки, и эти глаза… коньячного цвета, глубокие, пронизывающие, такие же, как у него сейчас. Рядом с ним – брат, Энрико, очень похожий, но с тем же выражением лица, что и у взрослого: брезгливое, словно весь мир ему должен, губы поджаты, взгляд отстранённый.
А Кассиан… он смотрит прямо в камеру, с лёгкой ухмылкой, полной уверенности, будто уже тогда знал, что мир – его.
«До чего же он был и в детстве симпатичным», — думаю я, проводя пальцем по стеклу рамки, чувствуя, как тепло разливается в груди. Эти черты – густые почти чёрные волосы, которые вечно падают на лоб, те же скулы, которые потом станут такими острыми, и глаза, которые искрят опасностью. Он всегда был таким – магнитом, притягивающим всё вокруг.
Перевожу взгляд на следующую фотографию, и там – незнакомый мужчина, но… ну как сказать, незнакомый? Это отец Кассиана, я уверена. Себастьян Росси, да, я вспомнила его имя – такие же коньячные глаза, те же твёрдые черты лица, широкие плечи, и эта аура силы, которая исходит даже с бумажки.
Боже, Кассиан – вылитый отец, особенно сейчас, с этой щетиной и взглядом, который режет как нож. Похожи они до жути, и от этой мысли у меня мурашки бегут по коже – значит, Кассиан унаследовал не только внешность, но и эту тьму внутри, эту способность командовать и ломать.
Руки так и чешутся, и я, не в силах совладать с собой, тянусь к рамке.
«Только посмотреть поближе», — уговариваю себя, но пальцы дрожат от волнения, и в один миг она выскальзывает.
Стекло разлетается с громким звоном, чёртовы осколки разбегаются по ковру.