Пробуждение сердца

Брэнтли Пейдж

Едва перед Экстоном поставили эль, как Ги привел Морриса с обезьянкой на руках.

– Я слышал, ты хочешь меня чем-то обрадовать, это так? – спросил Экстон.

Моррис посадил обезьянку на плечо и ссыпал в карман монеты, что ему накидали купцы.

– Может, обрадовать, а может, и наоборот. Я привез письмо лорда и кое-какие слухи, такие горячие, что можно уши обжечь. А еще у меня есть кое-что поинтересней всего остального, – сказал он и, отогнав обезьянку от стола, вытащил из-под подкладки письмо.

Экстон

поднял бровь и протянул руку за письмом с красной восковой печатью.

– Что это?

– Это мне дала жена молодого лорда.

– Из Эвистоуна? – недоверчиво спросил Экстон. – Да она же не в своем уме!

– Только не та, с которой я разговаривал. Эта в своем уме, как вы или я. Шустрая крошка, и прехорошенькая. Она хотела, чтоб я отнес письмо в Челфорд и передал маленькой королеве, жене Ричарда. А за труды я получил от нее вот это, – сказал Моррис, достал из кошелька на поясе и театральным жестом положил на стол кольцо с рубином.

Экстон задумчиво повертел кольцо в пальцах и сунул во внутренний карман своего камзола. Достав из-за пояса нож с серебряной рукояткой, он вскрыл восковую печать и, подавшись к очагу, повернул письмо так, чтобы на него падал отсвет пламени.

Ги Лантен выжидающе смотрел на Экстона. Переведя взгляд на стол, он увидел, что обезьянка запустила лапку в его кружку с вином. Ги шлепнул ее и схватил кружку. Моррис захохотал, а обезьянка обиженно проверещала что-то, проковыляла по скамье, спрыгнула и принялась копошиться в соломе, устилавшей земляной пол. Ги начал по-французски честить Морриса и обезьянку, потом, повернувшись к Экстону, увидел, что тот сидит с каменным лицом.

– Какие-то неприятности?

Экстон ничего не ответил, только наклонился к очагу, поднес письмо к пламени. Мгновение поколебался, потом выпустил из пальцев. Выпрямившись и наблюдая за тем, как сворачивается и чернеет бумага, он снял с пояса небольшой кошелек и бросил на стол. Звякнули монеты.

– Это тебе, – сказал Экстон, обращаясь к Моррису, и снова сел. – Какое-то время ты мне не понадобишься.

– Письмо молодого лорда вам нужно?

– Да, конечно. Давай его сюда, – сказал Экстон и протянул руку. – А теперь можешь идти.

– Вас не интересует, какие ходят слухи?

– Расскажешь потом, – коротко бросил Экстон.

– Будет еще какое задание для меня?

– Будет. Об этом потом, а сейчас иди.

Когда Моррис, нахлобучив на голову нелепую шляпу с пером и посадив обезьянку на плечо, скрылся в толпе, Экстон воскликнул:

– Хотел же я тогда прикончить эту болтливую дрянь! Проклятый Суинфорд! Пусть на этот раз попробует что-нибудь возразить!

– Мне завтра отправляться на юг с донесением? – поинтересовался Ги, показывая на письмо Хью Кенби.

– Не нужно, у меня для тебя есть кое-что поважнее. Через неделю бароны Нортумберленда прибудут присягать

ему на верность. Наш юный лорд Эвистоун наверняка будет присутствовать на этой церемонии. Остается только надеяться, что он привезет с собой жену. Если же не привезет, ты отправишься в Эвистоун.

– А если она приедет с ним? – осторожно поинтересовался Ги, видя, что его собеседник не в духе.

– Вот это мы с тобой и обсудим.

– Что делать с письмом молодого лорда?

– Сожги его, – рассеянно бросил Экстон, погруженный в свои мысли.

Сквозь распахнутые ставни в спальню лился солнечный свет. В проеме окна виднелось по-сентябрьски неяркое, бледно-голубое небо. Санча, скрестив ноги, сидела в ночной рубашке на кровати и, перебирая рукой свои роскошные волосы, рассеянно расчесывала длинные концы. Прервав занятие, она взглянула на мужа. Хью, голый до пояса, брил заросший подбородок.

Он что-то говорил ей, но она не слушала. Порой ее поражала красота его гибкого мускулистого тела. Это та красота, решила она, что привлекает в здоровом сильном животном. Мимолетная эта мысль была вызвана мучительным наслаждением, которому она недавно предавалась, живым еще ощущением его нежных поцелуев, тяжести его крепкого тела.

С того дня, как она увидела и услышала в ризнице доказательство его измены, ее чувство к нему постоянно менялось от любви к ненависти, от ощущения, что он ее использует в своих целях и его ласки унизительны, до полного самозабвения в его объятиях. Было ужасно сознавать, что он обманул ее. Еще хуже было одновременно испытывать страстную любовь и столь же страстную ненависть.

Хью стоял с лезвием в руке, испытующе глядя на нее.

– У тебя такой вид, будто что-то мучает тебя. Что с тобой происходит?

Санча вздрогнула и подняла голову. Она не слышала, как он подошел, тихо, как браконьер.

– Ничего со мной не происходит, – ответила она, покраснев под внимательным взглядом его серых глаз.

– Происходит. Я же вижу.

– Что ты видишь? – притворно удивилась она.

– У тебя появляется временами такое несчастное выражение. Ты делаешь большие глаза и надуваешь губы. Вот так. – Он скорчил смешную гримасу, оттопырив нижнюю губу.

– Нет, – отвернулась Санча, избегая его пронизывающего взгляда.

– Да, – возразил Хью, – но и тогда ты очаровательна. – Он вернулся к окну и продолжал бритье. Минуту спустя он снова обратился к жене: – Ты ведь не слышала, о чем я говорил, да?

– Конечно, слышала.

Хью повернул к ней голову.

– Так о чем же?

– Я не могу упомнить всего.

– Если бы ты слушала, – сказал он, глядясь в зеркало, – то вспомнила бы. Я сказал, что мы поедем в Уоркворт с де Энфранвилем и его родственниками. Ты поедешь с его женой и сестрами.

– Я предпочла бы поехать с Алисой.