Пробуждение Лимнида
Шрифт:
Сознание Кирилла было полностью поглощено процессом, но сердце билось громче при виде того, как Костя все еще держался на краю жизни. Смесь начинала приобретать свои лечебные свойства, и Кирилл надеялся, что она даст Косте хоть малейшую надежду на спасение. Когда смесь была готова, он осторожно поднес флакон к губам Кости, наливая ему в рот медленными и осторожными движениями. Он наблюдал, как Костя медленно, но уверенно принимал лекарство.
Взгляд его напарника стал чуть более ясным, и Костя почувствовал слабый, но ощутимый прилив облегчения. Кирилл улыбался, а слезы радости побежали
"Кирилл… это ты?" — прошептал Костя, его голос был слаб, но полон надежды.
"Да, это я, Костя! Мы справимся, осталось немного," — ответил Кирилл, сияя от радости.
"Спасибо, друг мой… я чувствую, что лекарство действует…" — Костя пытался улыбнуться, но его лицо выражало боль и усталость.
"Отдохни, Костя, ты в безопасности. Я закончу то, что начал, и не покину тебя, пока не будешь чувствовать себя лучше," — пообещал Кирилл, глядя в глаза своего друга с теплом и решимостью.
"Спасибо, Кирилл… я знал, что могу полагаться на тебя…" — шептал Костя, его взгляд наполнялся надеждой и благодарностью.
Кирилл, сосредоточенный и настойчивый, продолжал смешивать ингредиенты, понимая, что их правильное сочетание — ключ к спасению его друга. Он вспоминал каждый шаг, каждую деталь, прокручивая в голове знания, полученные от учителей. Быстро собрав немного земли, в которой рос камнецвет, и сорвав пучок простой травы, он вернулся к Косте.
Смешивание шло медленнее, чем в первый раз, но Кирилл чувствовал, что на правильном пути. Когда зелье приобрело нужный вид, осталось лишь найти подходящую ткань для новой перевязки раны.
Судьба, похоже, испытывала его на прочность, лишив возможности использовать готовый материал. Однако он был настойчив и находчив. С аккуратностью и осторожностью он вырезал кусок ткани со своих собственных штанов, зная, что важнее всего — спасти жизнь друга. Он подошел к Косте с новым зельем и готовой повязкой. Остался последний шаг, который Кирилл мог совершить, и он был не менее важен, чем флакон с лекарством, который выпил Костя.
Прикоснувшись к ткани, Кирилл почувствовал, как сильно она была пропитана кровью. Это заставило его напрячься и надеяться на лучшее. Плавно и медленно тряся флакон с новым зельем над куском рваной штанины, Кирилл пропитывал ткань, придавая ей целительные свойства. Несмотря на истощение и приглушенную боль, он знал, что каждая капля этого зелья станет спасительным даром для его товарища.
Прошло немного времени, и лоскут превратился в символ надежды и спасения. Действовать нужно было быстро, развязывая старый платок, он мгновенно схватил в руки пропитанную ткань и начал обматывать ей ногу Кости. Как только лоскут коснулся поврежденной части, Костя завыл как дикий зверь, боль стала нестерпимой, он кричал во все горло. Боль была невыносимой, и Костя от неё потерял сознание.
К счастью, его дыхание постепенно стало спокойным и ровным, словно он переносил тяжесть своих страданий в мир сновидений. Подобно младенцу, он уснул, обретя покой после мучительного испытания. Кирилл прилег рядом с ним, понимая, что скоро наступит поздний вечер и нужно как можно скорее добраться до поселка.
****
"Бежать под свист летящих перьев долго мы не могли. Наш третий товарищ, не помню, как его звали," — продолжал свой рассказ Мэтью. Проговорил очень быстро
— "Мы полные идиоты. Нужно было забрать мешок у этого кретина Фомы," — сказал мой товарищ.
Быстро махнув головой, мы продолжали бежать дальше. В моей голове появлялись странные мысли, и я задумывался про себя:
"Вернуться и забрать мешок силой не получится," — . "Они, скорее всего, улизнули с ним," — конкретно эта мысль не давала покоя моему сознанию. Однако в ходе такой спешки, я быстро переключился на совсем другие мысли, а именно как нам выжить.
Практически без сил нам удалось практически выбраться из леса, и мы неожиданно выбежали на речку, протекающую широкой полосой. Соседний берег был виден где-то вдалеке. Лучи света играли на поверхности воды, словно маленькие бриллианты, оставленные таинственным ювелиром. Однако, спотыкаясь и падая, мы завалились на берег речки. Упав на спины и жадно глотая воздух, мы дышали, словно после марафона. Сил не оставалось, как и надежды на спасение; гогот приближался и казался совсем рядом.
"Вспомнил! Одного звали Степан, а второго — Стас!" — с восторгом почти закричал Мэтью.
Но его радостное восклицание было прервано новым поступившим больным, который угрожающе поднял палец в знак тишины.
"Будь добрым человеком и соблюдай тишину, как в библиотеке," — прошептал кто-то за соседней койкой, напоминая ему о покое.
Мэтью сам удивился своей реакции. Еле слышно он продолжал: "Мы начали рыскать в карманах и вещах, в поисках любого средства на спасение. Степану удалось найти в сумке склянку темного цвета. Что в ней было, я и сам не знал." Таких склянок мне не приходилось видеть. Она выглядела очень впечатляюще. В ней словно находилось что-то живое.
Он успел достать её и показать, вытянув руку вверх. В этот момент громкий топот лап, хруст веток и дрожащие деревья говорили только об одном: они нас настигли. Степан, показав склянку, сделал рывок в сторону и бросил её рядом с нами. Она разбилась, и чёрный туман окутал меня и Стаса. Сам же Степан следом открыл что-то наподобие портала, успев крикнуть: "Ещё свидимся!" Мигом нырнув туда, он исчез за долю секунды. Облако чёрного цвета медленно растворялась, оставив лёгкую пелену едва заметного белого цвета.
Все эти действия прошли очень быстро, и мы сами не успели осознать, как нашему взору предстала картина, одновременно завораживающая и внушающая ужас. Около десятка птиц стояли, внимательно осматривая берег реки. Я уже хотел сказать Стасу: "Похоже, наш конец," но Стас мгновенно схватил меня за руку, а другой рукой приложил палец к губам и, слегка поворачивая голову, дал сигнал о безмолвии. Чернокрылки мотали головами, словно пересматривая местность через перископ, гоготали и осматривали берег. Пелена, окружавшая нас, поглощала их взоры; для них мы стали невидимы. Однако Стас всё ещё держал меня за руку и стоял, словно окаменевший. Мы оба продолжали смотреть прямо перед собой, не издавая никаких звуков.