Призвать Бездну
Шрифт:
Через минуту лаборатория пылала. Горящие бумаги ярко-оранжевыми бабочками взлетали к потолку и оседали на пол, чтобы рассыпаться горсткой серого пепла.
Глава 1
День не задался с самого утра. Проснувшись, я некоторое время пыталась понять, почему за окошком светло, а я чувствую себя на удивление выспавшейся. Маленький дисплей электронного будильника был темен и пуст, где-то за стенкой громко бубнил телевизор. Терзаемая нехорошим предчувствием, я дотянулась до лежавшего в изголовье мобильника и, не удержавшись, громко охнула – на часах было десять минут одиннадцатого.
Ой, мамочки, похоже, я влипла…
Следующие
Ой, мамочки…
По закону подлости машина отказалась заводиться, смертельно обидевшись на хозяйку, бросившую ее в морозную ночь у подъезда. Уговаривать не было времени, пришлось ловить попутку.
Всю дорогу я нервно подпрыгивала на сидении, не в силах избавиться от ощущения, что стала жертвой Сусанина: казалось, мой водитель намеренно собрал все пробки, имевшиеся на тот момент в Москве. Когда, наконец, машина притормозила у офиса, можно было уже не торопиться – из широких стеклянных дверей плавно вытекал идущий на обед народ.
Покусывая губы, я некоторое время постояла у входа. В душе еще теплилась надежда встретить кого-нибудь из своих и разведать обстановку.
Тщетно.
Не было даже Тани с Лизой, традиционно обедавших в ближайшем кафе. Тянуть дальше не имело смысла. Собравшись с духом, я поднялась на десятый этаж, аккуратно приоткрыла дверь и попыталась незаметно прошмыгнуть на рабочее место. Как бы не так. Не успела я сделать и десяти шагов, как дверь переговорной распахнулась, и на пороге появился шеф.
Внешность у Виктора Борисовича располагающая, когда он улыбается, так вообще – само обаяние, но те, кто имел несчастье испытать на себе силу его гнева, недаром прозвали начальника Гудвином Великим и Ужасным. В такие минуты лично мне всегда хотелось спрятаться под стол, закрыть глаза и не вылезать оттуда до тех пор, пока гроза не пройдет.
Темные брови шефа угрожающе сдвинулись к переносице.
«Ой, мамочки», – в третий раз за сегодняшнее утро обреченно подумала я.
Гудвин молча посторонился, приглашая внутрь. Приняв как можно более виноватый вид, я поплелась к любимому стулу возле окна.
Ничего себе! Да у нас полное собрание! Вон у двери, вытянув длиннющие ноги, сидит оперативник Стас и бросает на меня сочувственные взгляды. Гарик и Дима, наши программисты-неразлучники, традиционно расположились за ним. В углу удобно устроились Лиза и Татьяна – специалисты аналитики, а Михаил Григорьевич, по прозвищу Потапыч, непревзойденный мастер втираться в доверие, традиционно жует что-то, обильно посыпая крошками пол в радиусе полутора метров вокруг. Гудвин как-то пошутил, что вместо того, чтобы платить горничным за уборку, заведет кур – возле Потапыча им всегда будет чем поживиться, а мы сэкономим приличные деньги.
– Проспала, значит, – в голосе шефа не было вопросительных интонаций, только утверждение.
Я покаянно кивнула головой и шмыгнула носом, приготовившись выслушать о себе то, что и так знала – разгильдяйка,
– На столе документы. После собрания ознакомишься. Стас введет тебя в курс дела. Приступить немедленно. Постарайся получить как можно больше информации. Слушай себя внимательно, если увидишь картинку – немедленно ко мне. Вопросы есть?
Ошарашенная отсутствием нотаций, я кивнула, потом помотала головой, потом, выдавила:
– Нет вопросов.
Шеф как-то подозрительно на меня посмотрел, но тему развивать не стал.
– Отлично. В таком случае, все приступайте к работе. Первые результаты я жду вечером. Постарайся не заснуть! – это уже мне. Развернулся и быстро вышел из кабинета, прежде чем я успела придумать достойный ответ. В течение нескольких минут в комнате остались только мы со Стасом.
Стас – мой куратор. Я работаю с Гудвином и его командой относительно недавно, всего пять месяцев, но до сих пор не устаю благодарить судьбу, пославшую мне эту работу. Мне порой не верится, что меньше, чем полгода назад я была обычной секретаршей в маленькой конторке, занимавшейся продажей принтеров, и жизнь казалось мне чередой унылых и беспросветных будней.
Родители погибли, когда мне было одиннадцать лет. Самолет, на котором они возвращались из Анапы, разбился, не долетев до аэропорта буквально десяти километров. Я тогда училась в школе, и меня вместе с бабушкой отправили домой пораньше, к началу школьных занятий, а мама с папой остались еще на несколько дней вдвоем. Я до сих пор помню бабушкино посеревшее от ужаса лицо, когда по телевизору передали, что рейс потерпел крушение. Как она лихорадочно крутила диск телефона, дозваниваясь до горячей линии, выделенной специально для родственников тех, кто был на борту. Как я сидела в углу дивана, сжавшись в комок, повторяя про себя как молитву: «только бы их там не было, только бы их там не было, только бы…».
И как прочла в бабушкином помертвевшем лице правду.
Многое после смерти родителей до сих пор как в тумане – память милостиво задвинула воспоминания в самый дальний угол сознания, позволив забыть невыносимую боль первых дней. Но одно событие отпечаталось в памяти, будто случилось только вчера. Через несколько недель после похорон, бабушке разрешили забрать единственную вещь, найденную на месте крушения – мамину сумочку с документами. Она держала ее в руках до последнего, по какой-то неведомой случайности документы не сильно обгорели, облегчив экспертам работу по опознанию тела.
Бабушка принесла сумочку ближе к вечеру, положила на стол, села рядом и тихо заплакала. А я стояла и смотрела на почерневший, обугленный знак того, что моя жизнь окончательно и бесповоротно изменилась. Не будет в ней больше дачных посиделок в сумерках на веранде, с чашкой чая, пахнущим мятой, с маминым теплым платком на плечах, когда все вокруг тихо и умиротворенно, монотонно звенят комары, а туман с озера белыми языками наползает на сад. Некому будет оставаться со мной, когда я заболею, и читать про Фродо, Сэма и кольцо Всевластья. Я больше не заберусь на папины широкие плечи, чтобы с визгом ухнуть в прозрачную озерную воду, пахнущую лесом и немножко тиной. И мама не отругает меня за плохие оценки по математике…