Призраки не плачут
Шрифт:
— Вот. Это радужная рыбка. Знаете, они волшебные.
— Спасибо, Эмма. — Мой голос немного дрожит. — Это прекрасно.
Она лучезарно улыбается мне и берет чистый лист бумаги, довольная тем, что исправила все, что не так в моем мире.
Если бы только все было так просто.
Ко сну я благодарна за приглушенный свет и тишину. Двадцать маленьких тел растянулись на своих матрасах, тихо дыша. Я сижу за своим столом, предположительно просматривая планы уроков на следующую неделю, но в голове у меня стучит, и я не могу сосредоточиться. Моя ручка парит над бумагой, в то время как слова
Клэр останавливается, прокрадываясь в комнату с двумя свежими чашками кофе в руках.
— Тяжелый день?
— Просто устала. — Я принимаю кофе, обхватываю руками теплую чашку и вдыхаю насыщенный аромат.
Она прислоняется к моему столу и говорит тихо, чтобы не потревожить спящих детей.
— Дженни рассказала мне о… — Она машет рукой. — Знаешь, если тебе нужно поговорить…
— Я в порядке. — Слова приходят автоматически, рефлекс, выработанный годами практики. — Правда.
Она мне не верит. Это видно по тому, как она хмурится, как ее взгляд задерживается на моем лице.
— Лили, я знаю тебя с тех пор, как нам было три. Я знаю, как выглядит твое «я в порядке», и это не то состояние.
Я делаю глоток кофе, чтобы выиграть время. Жидкость обжигает мне язык.
— Что тебе сказала Дженни?
— Что он вернулся. Что секретарша Митчелла видела его. — Клэр делает паузу. — Я помню выпускной год. Как ты смотрела на него. Как ты была опустошена, когда…
— Мне было восемнадцать. В восемнадцать лет мы все совершали глупости.
— Любить кого-то — это не глупость.
Я ставлю свой кофе, прежде чем мои трясущиеся руки выдадут меня.
— Мне нужно начинать будить детей.
Клэр смотрит на меня еще мгновение, затем сжимает мое плечо.
— Я здесь, если понадоблюсь. Я серьезно.
После того, как она уходит, я смотрю на стену, пока приколотые к ней картины не расплываются воедино.
Последний час дня уходит на уборку художественных площадок, пока дети болтают, высказывая все, что приходит им в голову.
— Но почему они не могут ходить по суше? — Эйден хочет знать, его четырехлетняя логика настаивает на том, что если киты могут прыгать, то акулы должны уметь ходить.
Я помогаю счищать краску с лица и рук, и к тому времени, когда последний родитель забирает своего ребенка, моя улыбка кажется хрупкой. Мышцы на моих щеках болят от усилий казаться нормальной, быть такой учительницей, какой я нужна детям. Я машу Джексону и его маме на прощание и смотрю, как они идут через парковку, пока не исчезают за углом.
Здание медленно пустеет. Голоса в коридорах затихают. Заводятся моторы автомобилей. Тишина, оставшаяся позади, слишком громкая.
Я начинаю свою рутинную работу в конце дня — навожу порядок на столах, упорядочиваю запасы на понедельник и обновляю журналы общения с родителями. Знакомые задачи должны быть заземляющими, успокаивающими.
Но это не так.
В меркнущем свете класс выглядит по-другому. Тени на полу становятся длиннее и гуще, чем утром. Бумажные рыбки, свисающие с потолка, слегка покачиваются
Я беру свою сумку, дважды проверяю, все ли заперла, затем направляюсь к своей машине. Парковка сейчас почти пуста. Остались машины нескольких учителей, их владельцы, вероятно, заканчивают подготовительную работу или выставляют оценки. В воздухе царит та особенная тишина, которая наступает перед заходом солнца, когда кажется, что все подвешено между одним моментом и следующим. Мои ключи дважды не попадают в замок, прежде чем мне удается отпереть дверь и попасть внутрь.
Моя квартира находится недалеко от школы. Ничто в этом городе не находится так далеко, но поездка занимает у меня больше времени, чем обычно, потому что я езжу домой долгим путем. Я говорю себе, что это для того, чтобы избежать часа пик, хотя на самом деле здесь ничего подобного нет. Правда в том, что я избегаю улицы, где находится офис Митчелла, хотя уверена, что он уже давно уехал оттуда.
Когда я наконец прихожу домой, я стою под душем, пока вода не остывает. Я надеваю пижаму — старую студенческую футболку, размякшую от времени и стирки — и пытаюсь сосредоточиться на завтрашних заданиях. Планирование урока. Покупка продуктов. Художественные принадлежности нуждаются в пополнении.
Мой телефон гудит от сообщений от друзей о планах на выходные. Кэссиди спрашивает, готова ли я посетить фермерский рынок в воскресенье. Другая подруга организует девичник с энтузиазмом, наполненным эмодзи. Я должна ответить. Я должна заботиться о нормальных вещах, таких как поздние завтраки по выходным и вечера кино, а также о том, в каком ларьке на рынке самый лучший мед.
Вместо этого я оказываюсь у окна и смотрю на улицу внизу. Ночью город выглядит мягче, тени размывают его края, уличные фонари создают в темноте янтарные лужи. Отсюда все выглядит красиво, но я знаю лучше.
Я прижимаюсь головой к прохладному стеклу и закрываю глаза. От моего дыхания запотевает окно, и когда я снова открываю их, вид расплывается.
Где-то там, он вернулся. Дышит тем же воздухом, что и я. Ходит по тем же улицам. Спит ли он или бодрствует и гадает, как снова здесь оказался … такой же, как я?
Сон, когда он наконец приходит, беспокойный. Я мечусь между воспоминаниями и снами, никогда не будучи до конца уверенной, что есть что. В один момент я проверяю работы, а дождь барабанит в мое окно. В следующий раз мне снова восемнадцать, я пишу заметки, которые не должна была писать, и даю обещания, которые не смогла сдержать. Мое юное «я» понятия не имело, что грядет и чего будут стоить эти обещания.
Часы на моем прикроватном столике показывают 3:23 ночи, когда я, наконец, оставляю попытки заснуть. Зеленые цифры светятся в темноте, отмечая время, которое, кажется, перестало двигаться вперед.
Сейчас слишком поздно просыпаться, слишком рано вставать и слишком тихо, чтобы заглушить мысли, которые я семь лет пыталась заглушить.
Темнота давит на мое окно, густая и тяжелая. Через пару часов мне придется встать и притвориться. Улыбаться в нужные моменты и говорить все нужные вещи. Потом я проведу воскресенье с Кэссиди и моей мамой и повторю все это снова.