Принц Спиркреста

Рид Аврора

— Если хочешь, можешь поспать, — говорит Северин через некоторое время. — Я не против.

— Я не могу спать, если рядом есть другой человек, — бормочу я, прижимаясь к запястью.

Он хмурится.

— Что ты имеешь в виду? Ты никогда раньше не оставалась на ночь? Не спала в одной постели с парнем?

— У меня были ночевки раньше. Но я не сплю. Обычно я просто не сплю и рисую или лежу с открытыми глазами.

Он смотрит на меня. — Это так странно. Чего ты боишься? Что кто-то зарежет тебя, пока ты спишь?

—

Я ничего не боюсь.

Даже когда я говорю, я вдруг вспоминаю, как была совсем маленькой, как спала на диване и просыпалась от голосов родителей. Сейчас они не так часто ссорятся, почти не разговаривают, но когда я была маленькой, они ссорились постоянно.

Может быть, Северин все-таки прав.

— Все чего-то боятся, — говорит он, не обращая внимания на мои внутренние откровения.

Я поднимаю голову от руки и смотрю на него. — Правда? Даже ты?

— Конечно.

— Чего же ты тогда боишься?

Я думаю, сколько бы стоила эта информация, если бы я продала ее какому-нибудь блогу сплетен. Я наполовину ожидаю от него претенциозного, втайне самодовольного ответа. Что-то вроде страха перед неудачей или страха перед самим страхом.

Но он не отвечает.

— Угрей, — выпаливает он.

— Угри?

Он вздрагивает. — Anguilles.

— Я знаю, что такое угри. Почему угри? У тебя был случай с угрями?

Он качает головой. Его красивое лицо исказилось в гримасе отвращения и ужаса. — Нет. Я даже никогда не видел угря. И я сделаю все возможное, чтобы никогда его не увидеть.

— А стоит ли тебе говорить мне об этом? — спрашиваю я, изо всех сил стараясь подавить улыбку.

— А что ты собираешься делать? Вывалить ведро угрей в мою постель?

Я смеюсь, но ничего не говорю. Он поворачивается и смотрит на меня.

— Это даже не смешно. Ты маленькая извращенная сучка. Знаешь, мои родители описывали тебя как милую, артистичную девушку. Либо они врали сквозь зубы, либо ты всех одурачила.

Я пытаюсь вспомнить, как мои родители описывали Северина, но они никогда этого не делали. Они просто сказали мне, что я обручаюсь с ним и что это просто то, что я должна сделать для семьи.

Потом они сказали, что в этом виноват Ноэль. Если бы Ноэль не предал семью и не уехал, он мог бы взять в невесты любую из красивых девушек французской аристократической элиты, а я могла бы свободно заниматься своим творчеством и выбирать, кого хочу.

Однако их попытка настроить меня против Ноэля не просто не получилась. Она провалилась.

Я вздохнула.

— На самом деле я очень милый человек. Ты знаешь, что есть очень распространенное японское блюдо, которое называется унадон?

Он поднимает одну руку и трясет ею. — Я не хочу об этом слышать.

— В основном это рис и жареное филе...

Его рука ложится мне на лицо, закрывая рот. Его кожа удивительно мягкая,

а металл его колец теплый от моих губ. Он бросает на меня опасливый взгляд. — Просто. Прекрати.

Хотя было бы забавно лизнуть или укусить его руку, в моей голове вдруг пронеслись воспоминания, которых я изо всех сил старалась избежать. Воспоминания о моей первой встрече с ним - воспоминания, в которых очень часто фигурируют его руки и то, что он с ними делал.

Я отталкиваю его.

— Ладно. Я перестану.

Мы оба на мгновение замолкаем - я уверен, что Северин занят тем, что собирается с мыслями после того испытания, которому я его подвергла, навязывая ему мысленные образы. Я делаю то же самое, быстро изгоняя воспоминания, которым не место в моей голове.

— Чего же ты боишься? — спрашивает он. — Я рассказал тебе о своем страхе. Будет правильно, если ты расскажешь мне о своем.

Как будто я когда-нибудь расскажу ему о своих страхах. Я даже не хочу думать о своих страхах - все они связаны с потерей брата. Я притворяюсь, что думаю, постукивая пальцем по подбородку.

— Хм... Я бы сказала... страх перед самим страхом.

Солнце только-только показалось над горизонтом, расплывчатый шар молочного света, когда мы выехали на автостраду. Над нами - глубокое, сердитое серое небо грозовых туч, темное, но без дождя. Северин молча ведет машину, положив одну руку на руль, а другую - на консоль между нами. Краем глаза я замечаю, что он продолжает крутить кольца на пальцах. Может быть, он не так уж расслаблен и беспечен, как кажется по его сгорбленной позе.

Я отворачиваюсь и снова обращаюсь к своему этюднику, выводя на страницах бездумные каракули. Узоры из листьев и виноградных лоз расползаются по странице, нечеткие, где я подушечкой среднего пальца втираю в них тени.

— Почему на твоей одежде так много краски?

Голос Северина едва ли громче музыки, тихо играющей из его автомагнитолы. Когда я поднимаю голову, его глаза твердо смотрят на дорогу. Он слегка хмурится, как будто вопрос о моей испачканной краской одежде вызывает у него особое раздражение.

Но недовольство ничуть не омрачает красоты его силуэта. Его профиль горд. Я сжимаю карандаш, верчу его в пальцах, подавляя желание запечатлеть изящные очертания его лица в своем этюднике.

— Потому что живопись - это грязно, а акрил особенно трудно вывести с одежды.

— Я не знал, что ты рисуешь, — сказал он. — Ты собираешься нарисовать тот портрет, который ты мне нарисовала?

— Мой портрет на память? — Я пролистала свой этюдник и усмехнулась, глядя на его набросок. — Нет. Мне не нравится рисовать людей, которых я знаю.