Принадлежать им
Шрифт:
Он не во мне сейчас, первый раунд прошел, мы насытились друг другом, хотя бы ненадолго. Просто отпускать не хочет.
Как принес из душа, так и повалился на диван, сначала меня под бок утянув, а затем и сверху посадив.
Я не против.
Мне это кажется красивым очень.
Серый, сделав нам всем попить, сейчас устроился неподалеку, найдя себе место с таким расчетом, чтоб видеть меня на фоне панорамного окна.
Он — эстет. Любит смотреть. Любит красивые фоны и виды.
И я мягко прогибаюсь, сидя на его брате,
Боже…
Если бы на каждую женщину смотрели так ее мужчины, или ее мужчина, именно с таким вот выражением, то в мире не было бы некрасивых, недовольных собой!
Потому что невозможно не поверить в то, что ты — само совершенство, когда так смотрят. Когда так гладят, трогают. Любят.
Невозможно.
И я верю тоже.
Они смотрят, негласно транслируя свое отношение ко мне, и я верю. Перерождаюсь, как Афродита, из обычной морской пены — в богиню.
Смешно…
Я — невозможный прагматик, человек, не верящий ни в какие внушения, со смехом относящаяся к темам про женщину-богиню в каждой и прочий бред, именно сейчас эти мысли кручу в голове!
Неосознанно, конечно, но я привыкла все анализировать, искать причины всего, как плохого, так и хорошего.
Оказывается, для того, чтоб женщина осознала себя богиней, рядом просто должен быть правильный мужчина. Или мужчины. Тут уж кому как больше нравится и хочется.
— Не знаю… Чего вы ждали? — у меня даже голос меняется, как кошечка мурлыкаю…
— Хер его знает, — честно отвечает Черный, — наверно, смелости набирались…
— За себя говори, — ровно кидает Серый, — я просто наблюдал. Собирал данные.
— И много насобирал, собиратель? — скалится Черный, а затем снова поворачивается ко мне, — покачайся еще так, конфетка… Охеренно… Самая красивая конфетка на свете. Самая вкусная… Никуда больше не уйдешь от нас. Чего хочешь? Хату эту хочешь?
— Не особо… — я ловлю раскрытой ладонью пальцы Черного, переплетаю со своими, словно мы реально танцуем, — я тут просто… Так… Хотелось посмотреть на большой город… Ну, и Ромашке тут нравится.
— А потом что хочешь? Дом хочешь? У нас есть дом. В Сочи. Хочешь? И братишке твоему там нормас будет. Или, если захочет, тут есть элитные школы… В любую пойдет.
— Не знаю, — честно признаюсь я, — спрошу у него. А вообще… Дом — это хорошо. Детям в доме будет свободней.
После этих слов наступает настолько оглушительная тишина, что мне кажется, я слышу, как через звуконепроницаемые стекла окон все же проникают шумы улицы.
— Чего сказала, конфетка? — первым отмирает для разговора Черный. Он не отпускает мои пальцы, а вторая его ладонь, до этого привольно гладящая тяжелые полукружья груди снизу, медленно переползает на живот. И накрывает его, огромная, горячая, полностью.
Я кошусь на Серого, скорее всего, врубившегося куда шустрее брата, но, по своей привычке не выдающего
Глаза у него прямо страшные сейчас. Острые, колкие, как у готовящегося к прыжку гепарда.
Он все понял. И теперь просто ловит мои эмоции. Ждет окончательного подтверждения. Перед тем, как стартануть и захватить цель.
— Все сказала, — вздыхаю я, — хотела до всего этого… Но… Как-то не получилось. А теперь вот… Сказала…
— Ох… уеть… — в два приема выдает Черный.
— Срок? — коротко роняет Серый.
— Чуть больше месяца, — говорю я.
— Это, получается… Получается… — пытается высчитать Черный. И физиономия его, обычно мрачная и жесткая, сейчас мило растерянная.
— Получается, практически сразу, — тут же помогает ему Серый, — чуть ли не в первый день. Так?
— Так, получается… — соглашаюсь я.
— А… А… Блять… — Черный садится, придерживая меня, чтоб не вздумала соскользнуть с него, и вообще, как-то его объятия становятся более жесткими. Собственническими. — У меня чего-то… Блять… А нам когда планировала сказать???
— Никогда, — снова приходит ему на помощь Серый, не сводя с меня острого взгляда, теперь наливающегося яростью, — да?
Я только плечами пожимаю. Наверно, да. Не думала как-то…
— Просто вы меня… Отпустили… — неловко пытаюсь я объяснить свою позицию, и Черный не выдерживает.
— Отпустили? Мы? Ты… Ты… Так.
Он встает с дивана, по-прежнему держа меня на руках, и отдает брату, словно игрушку любимую, но конкретно сейчас бесячую.
— Держи ее, я чего-то разнервничался… Выпить надо. Срочно надо выпить.
— И мне сделай, — распоряжается Серый, легко пристраивая меня на коленях и не менее легко пресекая мои попытки с них подняться, — сидеть. Добегалась уже.
— Да я просто… Ну… Вы в самом деле… Не попытались остановить… Я и подумала, что вам, сто процентов, не нужны… Осложнения… И вы мне денег оставили столько, что я бы сама справилась…
Мое бормотание только злит Черного, он залпом выпивает набульканный до краев бокал коньяк, второй, не менее полный, сует брату, и принимается ходить вокруг дивана, раздражаясь и рыча что-то неразборчиво, но явно матерно.
То, что он при этом совершенно голый, и его впечатляющие верительные грамоты тоже в движении вместе с ним, сильно сбивает градус накала, конечно.
И я непроизвольно улыбаюсь.
Черный ловит мою улыбку и рычит:
— Смешно тебе? Отпустили? Не попытались остановить? Ты вообще… Ты… Ты… Блять… Серый… У меня слов нет… Мы там, блять, чуть коня не двинули, у меня до сих пор плечо не зажило толком… А если бы меня пришили? Я бы не узнал, что у меня сын… Будет… Ох, мать твою…
Он останавливается прямо на фоне панорамного окна, огромный, голый, мощный, похожий на массивную античную статую какого-то божества: одни мускулы, чистая энергия разрушения. Сейчас — порядком ошалевшая.