Прими день грядущий

Виггз Сьюзен

Однажды вечером, в конце августа, слушая, как Калвин читает трактат Джонатана Эдвардса о свободе воли, Женевьева обнаружила, что с трудом может сосредоточиться на занятиях. Несмотря на то, что у Калвина был глубокий музыкальный голос, и читал он все уверенней, внутри девушки появилось какое-то беспокойство, которое не позволяло наслаждаться, слушая его.

Временами Женевьеву целиком захватывала смутная боль одиночества, хотя она и пыталась убедить себя в том, что это абсурдно. Ведь у нее есть ферма, Гринлифы. И все-таки…

Калвин

остановился перед незнакомым словом и поднял глаза, ожидая, что Женевьева, как всегда, подскажет ему, но девушка сидела молча, с задумчивым лицом.

– Миссис Калпепер?

Женевьева вздрогнула:

– Что, Кэл? А, слово?

– Наверное, пора заканчивать на сегодня?

– Да? Ну, хорошо. Передавай всем спокойной ночи.

Юноша кивнул, положил книгу на полку и медленно направился к двери. Думая, что Калвин ушел, Женевьева облокотилась на подоконник и выглянула на улицу в незастекленное окно. Лютер Квейд уже давно принес кусок стекла, но девушка никак не могла собраться попросить Джошуа вставить его в раму. Стекло потребуется зимой, когда с гор задует ледяной ветер, а сейчас, в разгаре лета, Женевьева наслаждалась мягким ветерком, залетающим в комнату.

Ее взгляд упал на дом Гринлифов. В одной стене Джошуа сделал окно, и девушка могла видеть, что происходит внутри. Вот пробежала маленькая Роза, затем появился Джошуа и заключил Мимси в объятия. Женевьеве стало неудобно, что она подсматривает. Девушка отвернулась, поборов незваный приступ одиночества, и неожиданно оказалась лицом к лицу с Калвином.

Чувствуя, что краснеет, Женевьева смущенно произнесла:

– Я думала, ты ушел.

Странно, но и сам Калвин словно был не в своей тарелке. И это при его-то самоуверенности!

– Я просто подумал, как здесь должно быть плохо и одиноко ночью, миссис Калпе… Женевьева.

Она улыбнулась:

– Так и есть, Кэл. Но я не против тишины, нет. Однако он видел, с какой тоской она смотрела в окно, и знал, что это неправда.

Женевьева заставила себя рассмеяться:

– Если откровенно, я иногда боюсь ночи. Особенно, когда воют волки. Тогда я чувствую себя отрезанной от всего мира и совершенно одинокой.

– Вам нужно просто снова выйти замуж, Женевьева. В семье вы никогда не будете одинокой.

– Но вы и есть моя семья, Кэл, – ты, твои родители и сестры. Я не могу представить, что может быть лучше.

– Это совсем не то, – настаивал юноша. – Человеку нужно нечто большее.

С этими словами Калвин приблизился вплотную к Женевьеве и заключил девушку в объятия, жадно приникнув к ее губам. Все это произошло настолько неожиданно, что Женевьева ничего не успела сделать. Но уже в следующее мгновение она уперлась руками в грудь Калвина, пытаясь оттолкнуть его.

– Кэл!

В глазах Калвина горел мятежный огонь.

– Я уже не мальчик, Женевьева. Мне столько же лет, сколько и тебе. Я многое знаю о женщинах. Даже о тебе мне известно такое, о чем ты и сама не подозреваешь.

Женевьева отшатнулась.

Нет, она не испугалась, но была глубоко разочарована. Этим объятием Калвин разрушил ту дружбу, которая росла между ними все лето.

– Тебе ведь не хочется этого по-настоящему, Калвин. Вспомни, что ты читал у матери в Библии: «Краденная вода сладка, и хлеб, съеденный тайно, вкусен».

Очевидно, Женевьева напрасно произнесла эти слова, потому что глаза Калвина неожиданно стали жесткими и замерцали, как эбонитовое дерево.

– Судя по всему, ты внезапно стала верующей, – фыркнул он и отвернулся. – Очень вовремя. А я-то думал, что ты отличаешься от других и видишь во мне человека, мужчину, а не просто черномазого. Но ты, оказывается, такая же, как все, как рабовладельцы в Дэнсез Медоу.

В его голосе было столько горечи, что Женевьева невольно поморщилась:

– Кэл, ты не прав. Это просто…

Калвин решительно шагнул к двери:

– Спокойной ночи, миссис Калпепер. Спасибо, что научили меня читать. Думаю, что теперь я и сам справлюсь.

С этими словами он исчез в густеющих сумерках.

Это был последний раз, когда Калвин переступал порог дома Женевьевы.

Как только Женевьева въехала в деревню, то сразу поняла: что-то произошло. Она плохо спала ночью, вспоминая разговор с Калвином, поэтому нервы ее были напряжены до предела. Девушка направлялась к торговой пристани, собираясь отправить письма мистеру Ферту и Генри Пигготу, которым писала каждый месяц, сообщая о делах на ферме и умоляя Пиггота немного потерпеть.

Остановив коня и прикрыв рукой глаза от солнца, Женевьева с тревогой вглядывалась в группу людей, толпившихся перед пристанью. Там стояло около дюжины мужчин, одетых в грязные охотничьи рубашки и штаны из оленьей кожи, вооруженных винтовками, ножами и томагавками, что показалось ей очень подозрительным.

Женевьева заметила среди них Рурка и еще одного высокого рыжеволосого мужчину. Она сразу вспомнила его: капитан Джордж Роджерс Кларк. Он уже приезжал в деревню прошлым летом. Присутствие этого военного еще больше усилило тревогу Женевьевы, у нее по телу даже пробежали мурашки. Пришпорив коня, девушка направила его к пристани. При виде незнакомых лошадей Виктор немного испугался. Девушка и сама ощутила ужас и отвращение, уловив запах медвежьего жира и заметив висевшие на некоторых седлах скальпы с жесткими черными волосами.

Женевьева спешилась и подошла к Рурку, чтобы узнать, что случилось. Попутно она поприветствовала капитана Кларка, который лишь мрачно кивнул в ответ.

– Индейцы напали на ферму Паркеров, – опережая ее вопрос, глухим голосом ответил Рурк.

Женевьева содрогнулась от ужаса. Она мало знала об индейцах, но не раз слышала леденящие душу истории о краснокожих, которые, время от времени, нападали на белых переселенцев.

– Святой Боже, – выдохнула Женевьева, поднимая руку к горлу. – Они…