Приговор
Шрифт:
— Но ведь он вчера уже извинился.
— Да? Значит, эта мысль постоянно его сверлила. Он вообще склонен вдаваться во всякие мелочи…
— Да, Сунада человек нервный и легко возбудимый.
— Ну, этого бы я не сказал. Я бы скорее назвал его толстокожим или невосприимчивым. А уж я-то изучил его досконально, вот он у меня где сидит. Как-то у него случился приступ аппендицита, боли наверняка были ужасные, а ему хоть бы что… От операции отказался наотрез, пришлось лечить его одними компрессами. Вот и сегодня утром он был совершенно спокоен, всем улыбался. А ведь обычно в таких случаях, уж поверьте моему опыту, люди ведут себя совсем по-другому: одни возбуждаются до крайности, другие, наоборот, каменеют, третьи вдруг
— А, значит, ему всё-таки удалось заснуть. Это прекрасно, — неожиданно для себя самого сказал Тикаки. — А то, когда я вчера его осматривал, он боялся, что его будет мучить бессонница.
— Это на него похоже. Но ведь уснул-то он потому, что вы ему дали снотворное?
— Нет, он вернул таблетки обратно. Сказал, что хочет провести последнюю ночь, не прибегая к помощи лекарств.
— Вот видите? Конечно, толстокожий!
— Возможно, вы и правы, — кивнул Тикаки, делая над собой усилие, чтобы не ввязываться в спор, но про себя подумал: за всеми этими определениями — легко возбудимый, толстокожий, сильный, слабый — в сущности, ничего не стоит. Только перед смертью человек употребляет слова в их прямом значении, только тогда они обретают первозданный смысл и ту монументальную значительность, какая была в крепко сбитом теле осуждённого Итимацу Сунады. «Не нужно мне никакого лекарства. Я передумал. В конце концов, это моя последняя ночь, и я не хочу ничего упускать, ни одного момента». Никто не знает, как провёл Сунада эту свою «последнюю ночь». «Спал как младенец» — чисто внешний факт, достойный того, чтобы быть занесённым в журнал наблюдений, не более. 9 час. 45 мин. Неумолимо стремительное вращение секундной стрелки. Перед глазами Тикаки вдруг чётко, как бывает во сне, возникла картина — Сунаду тащат на эшафот. Впрочем, может, казнь уже свершилась. Ноющая боль в пальце вдруг стала острой, почти невыносимой, словно в него вселилась душа Сунады, так или иначе скоротавшего свою «последнюю ночь». Испытывать страх смерти — то же самое, что бояться будущей боли… Но сама смерть — скорее вроде наркоза. Она снимает любую боль. Теперь понятно. Тот человек — Сюкити Андо — всё-таки неправ. Есть нечто абсурдное в его словах: «Что толку представлять себе смерть, от этого ни холодно ни жарко», «Бояться смерти — то же самое, что бояться боли». Куда честнее Такэо Кусумото, признавшийся: «Я боюсь смерти». А боль — свидетельство того, что человек жив.
— Доктор Сонэхара, у вас там уже собралось много больных, — объявил, входя в ординаторскую, фельдшер.
— Сколько их? — спросил Сонэхара, вытаскивая из портсигара сигаретку и неторопливо прикуривая от зажигалки.
— Человек двадцать пять.
— Пусть побольше соберётся. Вот выкурю сигаретку и приду.
— Простите, но в приёмной нет места.
— Да ладно, туда влезает человек сорок. И почему это в наших тюрьмах не разрешается курить в присутствии заключённых? Из-за этого надо каждый раз тащиться в ординаторскую.
— Скоро из третьего корпуса приведут ещё тринадцать человек.
— Справимся. По пятнадцать секунд на каждого. Тогда никто не будет в претензии. — Сонэхара раз пять подряд затянулся и, с сожалением швырнув сигарету в наполненную водой пепельницу, вышел. Томобэ бросился за ним вдогонку, они остановились в коридоре и ещё некоторое время о чём-то шептались. А в ординаторскую, почти столкнувшись в дверях с Томобэ, вошёл Танигути. За ним с подносом, уставленным стаканчиками с мочой, шествовал санитар Кобаяси. Дав санитару подробнейшие указания относительно анализов, Танигути отослал его вместе с подносом.
— Привет! — сказал Танигути, кивнув Тикаки. — Встал наконец?
— Да уж, тут хочешь не хочешь, а встанешь. Суббота ведь, за полдня надо успеть выполнить двухдневную норму.
— Говорят, у тебя была тяжёлая ночь? — Танигути, сдвинув густые
— Небось, никак не мог заснуть? — спросил он.
— Да нет. Часа три удалось поспать. Да, кстати, спасибо за продукты. Мне ведь так и не удалось попасть в столовую,
— И всё-таки… — протянул Танигути, вглядевшись в его лицо. — Вид у тебя хуже некуда.
— Ничего особенного. Просто не выспался. Ещё этот палец болит, да и всё вместе взятое…
— Э, да у тебя бинт совсем грязный и к тому же весь в крови. Его надо заменить. Давай-ка я сделаю перевязку.
— Да ладно. У тебя и так дел невпроворот. Я попрошу санитара. Кажется, Таки уже дал Маки соответствующие указания.
— Правда? — Танигути прыснул. — Странный он тип.
— А что в нём странного?
— Как что? Ведь утром, перед самым уходом, он его уволил. После разговора со мной объявил Маки, что он уволен, и отправился к главврачу с рапортом.
— Значит, эту записку он написал раньше.
— Возможно, — сказал Танигути, читая записку. По-прежнему улыбаясь, он округлил глаза. — Вполне в его духе. Приказал Маки заняться твоим пальцем и тут же его уволил. Причём у него и мысли не возникло, что одно исключает другое. Ладно, пошли, я сам всё сделаю.
Прижав прессом стопку медицинских карт, Танигути проворно вскочил и потащил Тикаки в операционную.
Пока Танигути разматывал бинт, боль усилилась. Стараясь отвлечься от пальца, Тикаки стал внимательно рассматривать банку с широким горлышком, куда Таки складывал стеклянные шарики. Банка стояла на стеклянной полке прямо перед ним. Внезапно по ней, отразившись от белого кафеля пола, скользнул солнечный луч, и шарики — большие и маленькие, — вспыхнув, заиграли яркими красками; в них было что-то неприятно плотское, казалось, они пахнут свежатиной. Эти шарики мастерили сами заключённые: потихоньку от надзирателей вытачивали их из зубных щёток или бутылочных осколков, одни были грубые и невзрачные, как галька, другие — тщательно отполированные, переливались всеми цветами радуги, как драгоценные камни. Как-то в журнале «Медицина в исправительных заведениях» была статья, посвящённая любительским операциям по вшиванию этих шариков в мужской половой орган. Тюрьму захлестнула мода на эти шарики, заключённые постоянно похвалялись друг перед другом — у кого больше шариков вшито. Но многие требовали, чтобы им эти шарики удалили. Таки их оперировал и все извлечённые шарики сохранял. Сам он говорил: «Лень выбрасывать», но размах его коллекции был слишком велик, чтобы видеть причину только в этом.
— Началось нагноение. Плохо дело, — сказал Танигути.
Указательный палец покраснел и вздулся, следы зубов у лунки ногтя пожелтели. Палец выглядел чужим, но пульсирующая тупая боль была своя собственная, и отделаться от неё было невозможно. Такое чувство, словно вычислив наконец виновника мятежа, с удивлением обнаруживаешь, что это не кто иной, как ты сам.
— Что будем делать? — озабоченно спросил Танигути. — Я могу вскрыть нарыв, если ты согласен. Или предпочтёшь подождать, пока вернётся Таки?
— Давай вскрывай, — тут же ответил Тикаки. — Если ты сделаешь хотя бы надрез для оттока гноя, сразу станет легче.
У Танигути были золотые руки, он ещё в студенческие времена прекрасно справлялся с несложными хирургическими операциями. Теперь он терапевт, но Тикаки вполне доверял ему и как хирургу.
— Добро. — И Танигути отобрал нужные инструменты. Неизвестно только, простерилизованы ли скальпели и зонды, разложенные на серебряном подносе? На всякий случай он решил прокипятить их в стерилизаторе.