Причина бессонных ночей

Коэн Даша

— М-да, теперь я все понял...

— Понял, что? — непонимающе развела я руками, но Царенов только вздохнул и кивнул на мой дом.

— Что тебе пора топать спать, принцесса.

Ну, я и последовала его совету, ибо была сыта по горло всеми этими бессмысленными беседами о бесконечном вечном. Открыла дверцу и буквально вывалилась из машины. И никак не отреагировала, когда в спину мне прилетел очередной насмешливый и тупой совет:

— Не забывай, что котов нужно гладить по шерсти, Яна, а не против!

Я же

только фыркнула, закатила глаза и скрылась в темноте собственного подъезда. А спустя минуты две уже лежала на своей кровати и глотала жгучие слезы.

Ни черта не помог мне этот побег. И этот разговор. Стало только хуже...

Глава 29 — Ломка

Яна

Я горела.

Наверное, меня за все грехи все-таки отправили в адское пекло, и теперь черти, задорно улюлюкая, насаживали меня на вертел и подвешивали над пылающим жаром. А мне только и оставалось, что метаться, пытаясь наживую содрать с себя уже поджарившуюся кожу, покрывшуюся болезненными и кровоточащими волдырями.

— Я не виновата, — бормотала я, чувствуя боль во всем теле.

Но меня никто не желал слушать. Сотни тысяч равнодушных глаз смаковали мои мучения. Среди них я видела и Исхакова, и Хлебникову, и даже Царенова на пару с Летовым. Они питались моими страданиями. Они приветствовали их. И улыбались, когда я орала от мучительной агонии.

Кости трещали. Я, кажется, даже слышала этот жалобный скрип, когда они на пределе своих возможностей все-таки ломались и крошились.

Как и суставы, которые ныли, так их нещадно гнуло и крутило.

И легкие словно бы набили стекловатой, которая каждый вздох делала сущей пыткой.

И кровь в венах давно уже вскипела, с каждой минутой все больше сгущаясь и забивая жизненно важные артерии.

А я сама сходила с ума...

— Яна, девочка моя, — на лоб легла чья-то ледяная ладонь, и я облегченно застонала, облизывая потрескавшиеся сухие губы.

Потом вроде бы открывала рот и силилась что-то сказать, но из саднящего горла доносился лишь скрипучий свист, переходящий в надсадный лающий кашель.

— Еще и окно открытым оставила. Ну, не дура ли, а? — каждое слово насиловало меня отбивным молотком, усиливая головную боль стократ. До такой степени, что из глаз все-таки брызнули слезы.

Не надо!

Пожалуйста, прекратите!

И снова тьма услужливо укутала в свои объятия, накрывая ничем и показывая ничто. Спасала от кошмаров, подсовывая мне иллюзию, что ничего не случилось. Что я все та же Яна Золотова, у которой нет зависимостей.

— Давай-ка, дочь, ну же! Давай температуру померим.

Вяло оттолкнула от себя руки отца. Ну или просто попыталась это сделать, но мне все же сунули электронный термометр в ухо.

А затем крепкое ругательство забило барабанные перепонки, и я снова застонала. Ну, за что мне

это все?

Через пару минут под подмышку сунули ртутный градусник, который, очевидно, тоже не принес никаких хороших вестей. И снова родитель чертыхался громоподобно. Бранил меня за что-то и обзывал нелицеприятно.

А я расплакалась, потому что снова почувствовала внезапный и острый укол обиды. Потому что все меня тыкали в дерьмо, все журили и хулили. Все пытались обвинить в чем-то. Что я эгоистка. Что не умею ценить дружбу. Что влюбилась нарочно, совершенно специально, лишь бы крови испить у подруги.

Вот и папа нашел за что по мне проехаться: оказывается, я идиотка стоеросовая.

Эка невидаль.

А я не понимала за что отец на меня так. Ну, подумаешь, блондинка. Что же сразу меня под общие стереотипы причесывать? Несправедливо как-то...

Но только я было откинула от себя эти мысли и снова скатилась в кипучий адский котел, где надо мной хохотали черти с лицами моих одногруппников, как меня в очередной раз дернули к свету. Он резанул меня по глазам, заставляя снова расплакаться.

А после началось...

Меня слушали фонендоскопом, вынуждая громко дышать, отчего я вновь скатывалась в приступ кашля. Затем просили открывать рот и демонстрировать гланды. После я почувствовала укол в ягодицу и под папин деловой бубнеж попыталась вновь погрузиться в дрему. Но мне не дали. Что-то впихивали в руки и заставляли пить.

Много...

— Я устала! — сорвалась я на скрипучий хрип.

Но никто на него не обратил внимания. А там уж я, несмотря на все издевательства над моим телом, забылась в зыбком, наполненном темными и пугающими образами, сновидении. И не знаю, сколько я в нем дрейфовала, но когда проснулась, то чувствовала себя не иначе как отбивная котлета.

А папа сидел напротив меня в кресле и читал какую-то книгу, нацепив на нос очки, которые страсть, как ему не шли.

— Привет, — просипела я и тут же закашлялась, да так сильно, что едва ли не выплюнула свои легкие.

— Доброе утро, гулена, — поборов мой приступ и забрызгав горло чем-то с лидокаином, отец нежно потрепал меня по голове и приложил тыльную сторону ладони ко льду, бормоча себе под нос: «еще не поднялась».

— А ты чего тут сидишь? — непонимающе спросила я.

— Караулю.

— Кого?

— Чтобы температура снова не подскочила до сорока с уверенными копейками. Мое престарелое сердце таких потрясений больше не переживет.

— Пф-ф-ф, всего-то? А я думала, ты тут завис в ожидании принца на белом коне, который ко мне в окно полезет?

— Балагуришь? Ну, значит, еще не все потеряно, и жить будешь, — усмехнулся папа.

— Жить буду? — насупилась я, а затем перевела взгляд на свою прикроватную тумбу, которая была сплошь заставлена пузырьками и завалена блистерами. И форменно офигела.