Премьера убийства
Шрифт:
Тут Пул осекся, посмотрел на картонную стену, отделявшую его гримерную от комнаты, где сидела Мартина, помолчал и заговорил другим тоном:
— Вы, конечно, наслышаны о нашей личной жизни. То есть моей и Элен. Проклятье нашей профессии в том, что самое тайное всегда происходит при свете прожекторов…
Аллейн сказал:
— Ну да, бремя, так сказать, славы…
— Боюсь, что ничего похожего. Послушайте, Аллейн. Существуют женщины, которых никак не впихнуть в имеющиеся моральные стандарты или как это там называется… И Элен Терри была такой. И даже не в том дело, что эти женщины выше тех грязных сплетен, которые разводят
— С чем? Что такие женщины существуют в природе? Согласен.
— Так вот, Элен — одна из них. И я хочу вас предупредить, что вы ее очень глубоко обидите, если станете искать причину произошедшего с Беном в ее связях с кем-нибудь на стороне… Не знаю, что вы говорили остальным, но только к ней прошу не использовать такой подход…
— Кстати, в-третьих, я попросил ее рассказать мне про Отто Брода, — кротко заметил Аллейн.
Реакция Пула была неожиданно взрывной.
— Ну вот! — громко простонал он. — Именно против этого я вас и предостерегал! Вы все испортили! Отто Брод! Совершенно легкомысленная интрижка, под влиянием всяких там венских вальсов, венских кафе и в особенности — венского шнапса… Я-то Брода никогда не видал, но думаю, это юный бледный интеллектуал, без гроша в кармане и с сомнительным даром писать символические трагедии из жизни умственных дистрофиков! Зачем, зачем вы его припутали сюда?
Аллейн спокойно объяснил, что Беннингтон приехал в театр, имея в кармане письмо от Брода, на что Пул сердито заметил:
— Ну и что? Почему бы, собственно, и нет?
— Странно то, что письмо это мы так и не нашли.
— Господи боже мой! Да он мог выкинуть его, сжечь, или еще что! — вскричал Пул.
— Это вряд ли, — так же размеренно отвечал инспектор. — Дело в том, что Беннингтон хвалился мисс Гамильтон, что это письмо — его козырь.
Адам Пул замолк, пошарил по карманам, достал сигарету и закурил.
— Будь я проклят, если понимаю, что вы имеете в виду под «козырем», — наконец пробормотал он.
— Верите ли, я и сам очень страдаю оттого, что пока не знаю этого, — улыбнулся Аллейн одними губами.
Пул нервно вздохнул.
— Я бы предложил вам выпить, — сказал он. — Но в гримерной я спиртного не держу. Разве что в конторе…
— Я выпил бы с огромным удовольствием, но увы, в рабочее время нам это запрещено, напомнил Аллейн.
— Ах да, ну конечно… Глупое предложение… Ну что ж, остается только надеяться, что мой менеджер Грантли хорошо развлекает гостей на банкете по случаю премьеры… — невесело изрек Пул.
— Не беспокоитесь, он недавно звонил, говорил с нашими людьми по поводу дела… Вам он ничего не передавал, так что, я думаю, все в порядке. Но мне кажется, что вы сами хотите мне кое-что высказать. Можете говорить. Как видите, свидетелей тут нет. Но если вы захотите оформить свои слова как показания, я приглашу свидетелей и мы все запишем. А если нет — ваши слова никакой огласки не получат.
— Вы очень сообразительны, суперинтендент. Я сам удивляюсь, с чего это я решил с вами откровенничать, но так уж вышло… Понимаете, тут с обеих сторон этой комнаты за тонюсенькими перегородками сидят две женщины. О моих отношениях с одной из них вам, кажется, уже известно. Думаю, мало кто этого не знает. Но, видите ли, наша связь была цветком, который рано или поздно завянет
— Мы все — общественные животные, если можно так выразиться, и потому обычно стремимся, чтобы даже наши страдания соответствовали принятым в обществе условностям, — туманно заметил в ответ Аллейн.
— Это даже не страдания, это… — Адам Пул осекся и продолжил уже в другом ключе: — Да, я ведь еще не видел Мартину, после того как вы с ней говорили. Как она, в порядке? Надеюсь, она вам рассказала свою невероятную историю?
— О да, история захватывающая…
— Аллейн, я хочу видеть ее. Она там сидит одна. Она боится. Эх, боюсь, вы меня ни черта не понимаете…
— Почему же не понимаю? Она говорила мне насчет вашего с ней родства…
— Родства? Да нет, я не о том… — начал Пул.
— Если вы родственники, неудивительно, что вы о ней беспокоитесь, — продолжал Аллейн.
Адам Пул свысока глянул на инспектора.
— Мой милый друг, я на восемнадцать лет ее старше и люблю ее если не как дочь, то просто как юное существо, называйте как хотите!
— Ну, в этом случае вы как раз испытываете вполне подходящие чувства, — усмехнулся Аллейн.
Он дружески похлопал Пула по плечу, встал и вместе с Фоксом проследовал к своему последнему «клиенту» — мистеру Жаку Доре.
Доктор Резерфорд ненадолго удалился в контору, чтобы, как он заявил инспектору Фоксу, «привести свой туалет в состояние минимальной гармонии»… Все актеры сидели по своим гримерным, а Клема Смита разбудили, допросили еще раз, после чего с миром отпустили домой.
Так что Джейко сидел на сцене в одиночестве, среди собственноручно изготовленных причудливых декораций.
— Ну, и о чем мы с вами будем разговаривать? — осведомился француз, разминая пальцами сигарету.
— Прежде всего я сообщаю вам, что мы всех обыскиваем, но, хотя мы и не имеем на это специального ордера, пока что никто не высказал нам особых возражений.
— То есть этого вы ждете и от меня? Ну ладно, валяйте.
Фокс прошелся по карманам Джейко, извлек оттуда множество разнообразных предметов — мелки, огрызки карандашей, ластик, скальпель в чехольчике (Джейко объяснил, что использует его для резьбы по дереву), бумажник с деньгами, фотографию Элен Гамильтон, разнокалиберные листки и листочки с карикатурами, а также пустой флакончик из-под эфира. Эфир Джейко использовал для очистки одежды актеров от мазков грима.
— Если вам нужно пошарить в моем пальто, оно висит в проходной комнате. Но там практически ничего нет — только вот берегитесь, Фокс, в левом кармане очень сопливый носовой платок…
Аллейн перебрал вещицы, вернул Джейко кошелек, карандашики и бумажки, а остальное сгреб перед собой в кучку Фокс и стал записывать…
— Далее я хотел бы наконец выяснить, какова ваша официальная должность в театре, мистер Доре. В программке тут написано — ассистент режиссера, — продолжил допрос Аллейн.