Предначертание
Шрифт:
Гурьев, покосившись на Осоргина и поймав его взгляд, утвердительно кивнул.
– Вы можете верить, во что вам нравится, мои дорогие. Суть не в том, во что вы верите, а в том, во что я не верю. Того, во что я не верю, для меня не существует. То, во что я не верю, не может оказывать на меня воздействие само по себе. Только через посредников, живых людей, оперирующих материальными объектами. Иначе никак. Вы верите в то, что есть Бог, который всё видит? Пожалуйста, сколько угодно. Спросите себя, насколько ему интересно смотреть? Маленький каменный шарик, покрытый тоненькой плёночкой воды и газовой смеси,
– Ни вы, ни я не создавали его, – тихо проговорил отец Даниил.
– Что?
– Теннисный мячик с… микробами. Может быть, если бы вы создали этот шарик и существ на нём из себя, вы не были бы к нему так бестрепетно равнодушны?
– Ох уж эти мне ваши вопросы, отче, – вздохнул Гурьев. – А я-то ожидал от вас по крайней мере ответов.
– У меня нет для вас ответов, Яков Кириллович, – вздохнул священник. – Слова утешения – есть, рука, на которую вы можете опереться – тоже, но ответов нет. Вера и не предполагает ответов. Вера и есть – сама по себе ответ.
– Да. Но этот ответ меня не устраивает. Он не описывает действительность, а подменяет её.
– Я вас сейчас поймаю на противоречии, Яков Кириллович. Не вы ли только что говорили о сокрытии лица и оболочках, препятствующих свету? И ваше неверие – не следствие ли такого влияния?
– Интересный парадокс, отче, – Гурьев приподнял правую бровь и улыбнулся. – Из тех, что я люблю – хлебом меня не корми – распутывать.
– Вы видите во всём этом некий спорт? – сердито и удивлённо проговорил священник.
– Спорт? Ну, если хотите, – Гурьев посмотрел на Рэйчел, и она опять увидела пляшущие в его глазах серебряные молнии, которые как-то в одночасье перестали пугать её. – Главное, что я во всё это не верю, отче. И единственное, что может всех вас защитить по-настоящему – это моё неверие. А с теми, кто верит во всю эту ахинею – чертей, демонов, их вызывание и сотрудничество с ними, с теми, кто пытается на нас с их «помощью» повлиять, мы справимся, повторяю, безо всякой магии. Совершенно земными методами. Когда голова отделена от тела, очень трудно строить козни и плести заговоры. Подозреваю даже, что вообще невозможно.
– Но всё же получается, что это… существует?
– Ну конечно, существует. Хотя не могу не признаться – для меня это в некотором смысле сюрприз. И довольно-таки, надо сказать, неприятный. И всё же, я бесконечно далёк оттого, чтобы в своих умозаключениях о природе явления, с которым мы столкнулись, руководствоваться всем тем ворохом бреда, который я перелопатил в Королевской библиотеке. Все эти иерархии, вельзевулы-люциферы… Чушь несусветная, и ничего больше.
– И не было ничего, что вас насторожило? Удивило?
– Было, – по лицу Гурьева промелькнула едва уловимая
– Я вовсе не разделяю вашего оптимизма, Яков Кириллович. Боюсь, не разделяю. Мне он представляется уж чересчур каким-то… Легковесным, что ли. Не знаю. Хотя… Мир действительно сошёл с ума. Кто знает, что теперь возможно и что нет… Простите, всё-таки не могу вам этого не сказать. Я в вас ощущаю личность творческую, ярко и самобытно мыслящую, образованную широко и глубоко, хотя, по моему убеждению, совершенно бессистемно. Вам именно поэтому следует скорейшим образом разобраться в том, во что вы верите и во что нет…
– Образованного? – протянул Гурьев несколько задумчиво. – Так ведь никакого формального образования у меня вовсе нет, можно сказать. Правда, мама, пусть я буду достоин её памяти, приложила все усилия, чтобы вложить в меня программу классической гимназии, но и только. – Он вдруг улыбнулся: – Но ведь только из-за моей вопиющей безграмотности вы же не откажетесь мне помогать, отче. Несмотря на тактические разногласия.
– Нет, конечно. Я не верю, что ваши методы решающе действенны, но помогать вам я, разумеется, буду со всем усердием. В этом не сомневайтесь.
– Ну и славно, – Гурьев хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся. – Начнём собираться, Рэйчел. Завтра утром мы возвращаемся. Домой.
Лондон. Май 1934 г
Не без оснований полагая, что в госпитале тайну истинного состояния здоровья Рэйчел удастся сохранять совсем недолго, Гурьев распорядился перевезти её на Мотли-авеню. Слава Богу, протестовать было некому – а если бы и было, Гурьев ни одной минуты не собирался слушать никаких протестов, да и Тэдди был преисполнен нешуточной решимости превратить в котлетный фарш любого, кто посмеет спорить с его кумиром. Кроме того, пребывание в госпитале никак не могло ускорить выздоровление.
Взглянув на Джарвиса, который помогал им с Осоргиным заносить Рэйчел в дом, Гурьев вздохнул. Вот ещё не было печали, подумал он. Что ж. Всё равно придётся с ним разговаривать.
Выйдя из спальни вместе с Гурьевым, Осоргин испросил разрешения закурить:
– Что ж, откладывается наше предприятие на неопределённое время, Яков Кириллыч? – с некоторым намёком на кривоватую усмешку спросил моряк, выпуская дым через ноздри.
– Отчего же, Вадим Викентьевич, – спокойно возразил Гурьев. – Никоим образом. Приступайте, как и было задумано.
– Так ведь…
– Мои личные неприятности к делу не относятся, господин капитан. К тому же неприятности эти временные и преходящего свойства.
– Как же так, Яков Кириллыч? Мало того, что совершеннейший перелом позвоночника был… Как и жива до сих пор, не пойму… Так ещё и… это… будь оно неладно…
– Есть многое на свете, друг Горацио, – Гурьев посмотрел на Осоргина и вдруг попросил: – Папиросой не угостите ли, Вадим Викентьевич?
– Непременно и с удовольствием, – Осоргин раскрыл портсигар и с готовностью протянул его Гурьеву. – Может, всё-таки повременить?