Правитель империи
Шрифт:
Директор смотрит прямо в глаза послу, говорит негромко, спокойно:
— Нет, это не дар. Я знаю, эти учебники составляли не очень большие друзья вашей страны. Знаю, что в них много неточностей, искажений, просто лжи, наконец. Но других у нас нет. И в магазинах Дели и Бомбея нет. Помогите получить хорошие книги об СССР для разных возрастных категорий учащихся вам скажут, я полагаю, спасибо во многих странах. Пусть для начала они будут на главных европейских языках, хотя бы на английском.
Перевод на местные диалекты — дело времени…
Пора идти в актовый зал на встречу с учащимися школы.
— Я
Мальчики смеются. Мальчики галдят. Вскакивают со своих мест, переговариваются, перемигиваются. Им явно пришелся по душе этот русский.
— Вопрос первый. Знает ли кто-либо из вас, кто такие были Пушкин, Лермонтов, Блок?
Зал постепенно успокаивается, затихает, замирает. Преподаватели смущенно переглядываются.
— Великие русские поэты. Вопрос второй — кому принадлежат слова: «Наверняка, Индия не могла бы продолжать культурное существование на протяжении многих тысячелетий, если бы она не обладала чем-то чрезвычайно жизнеспособным и живучим, чем-то весьма и весьма ценным». Что же это?
Зал по-прежнему молчал.
— Слова эти принадлежат премьер-министру Джавахарлалу Неру, — сказал Бенедиктов.
Через минуту сотни мальчишек громко скандировали:
— «Неру сла-ва! Не-ру сла-ва!»
Когда зал успокоился, Бенедиктов спросил:
— Так как бы вы ответили на вопрос премьера?
Сначала робко, потом смелее, громче из разных концов зала послышались выкрики: «Сила! Упорство! Красота! Талант! Богатство!»…
Дождавшись, пока выкрики смолкли, Бенедиктов посмотрел на Карлова, сказал в микрофон:
— Я вижу, советник нашего посольства хочет что-то добавить.
— Хочу, — сказал Карлов. — Очень немногое, но очень важное. А именно то, что сказал Неру — «Доброта и мудрость».
— Ну, что же, друзья, — продолжал Бенедиктов. — Как видно, многое вы знаете, но многое вам еще предстоит узнать — и о мире, и о своем собственном доме…
Провожать Бенедиктова и Карлова вышли все пятьсот мальчиков, все сто преподавателей.
Из дневника посла:
«Сегодня в 17.00 по приглашению Министерства культуры Индии открыл выставку картин художника Святослава Рериха, младшего сына великого Николая Рериха. Святослав Николаевич уже тридцать лет живет и работает на юге Индии. Продолжает традиции своего отца».
Иван Александрович долго стоял перед полотном, на котором были изображены горы. Кругом сновали люди, от разговоров даже вполголоса в зале стоял легкий гул. Изредка появлялись официанты, обносили присутствующих шампанским. Рядом с Бенедиктовым находился молчаливый Святослав Рерих. Бенедиктова всегда восхищали картины Рериха: первозданное могущество природы и кажущаяся ничтожность человека — таковы были неизменные впечатления при поверхностном знакомстве с его полотнами. Однако вскоре становилось ясно, что вся беспредельность природы как бы концентрируется, вращается вокруг едва приметной точки, символизирующей разумное начало жизни.
Медленно обходя выставочные залы, Иван Александрович то и дело останавливается, чтобы накоротке поговорить то с дипломатом, то с художником, то с правительственным
Довольный согласием посла, критик заспешил в бар, и Бенедиктов на какое-то время остался один. Делая вид, что рассматривает картины, он наблюдал за Радхакришнаном. «Сколько у него талантов: политик, поэт, философ. И — честолюбив безмерно. Подумать только, не успел Неру слегка прихворнуть, как Радхакришнан попытался учинить дворцовый переворот. Потом три часа на коленях вымаливал у Неру прощение. Неру тоже поэт и философ. но он и реалист, и воин, и политик — великий вождь великой нации. А Радхакришнан — мечтатель, наделенный, к тому же, коварством…»
— Ваше превосходительство! — радостно воскликнул Радхакришнан. — Как я рад, что застал вас здесь! Мне так нужно переговорить с вами по одному вопросу. У вас найдется несколько свободных минут?
— Разумеется, ваше превосходительство, — улыбнулся Иван Александрович. Подумал: «Делает вид, что якобы не знал, что я обязательно буду здесь. Да, кроме всего прочего, и актер превосходный». Вслух добавил: — Может быть, досмотрим выставку и тогда…
— Да-да, конечно, — поспешно согласился вице-президент.
— Как вам нравятся новые работы господина Рериха? спросил Бенедиктов, когда они, шаг за шагом, продвигались по выставке.
— О, ваш и наш Святослав бесподобен, как всегда! — Радхакришнан обнял художника и держал его в объятиях, пока не вспыхнули блитцы. — Хотя, повторю, может быть, в стотысячный раз: я — адепт беспредметной живописи. Абсолютная абстракция — высшее проявление свободы духа!
— Ваше превосходительство, — Рерих печально смотрел на Радхакришнана, — когда будете на Юге, загляните ко мне на часок. Девика Рани и я будем счастливы принять такого гостя. Там я покажу вам более полусотни полотен абсолютной абстракции, хотя и считаю их своими слабыми работами и никогда не выставлю. Думаю, что беспредметность — не высшее проявление свободы духа, а, скорее, его упадок…
— Какая разница — упадок, взлет? — Радхакришнан нахмурился. — Разве можно предписать художнику пребывать в том или ином состоянии? По-моему, важно свободное выражение души художника!
Рерих молчал.
Вскоре посол и вице-президент остались наедине. Все другие почетные гости провозглашали в баре тосты «за взаимопонимание и взаимоуважение искусств великой Индии и великого Советского Союза, откуда все Рерихи родом».
— Иван, вчера я получил из Москвы русскую верстку книги моих избранных работ. Тебе принадлежит и идея самой книги, ты же был и ее редактором-составителем. Так вот, однотомнику предпослана вступительная статья. И из нее следует, что автор книги — самый что ни на есть правовернейший марксист.