Правитель империи
Шрифт:
— Так будете звать меня по имени? А то я опять засмеюсь, — едва улыбнулся Раджан.
— Буду, — сразу же согласилась она. И произнесла несколько раз нараспев по слогам: Ра-джан. Раджан. Ра-джан! Звучит как песенка, как стих.
Помолчав, добавила: — Вы что-нибудь хотели сказать, Ра-джан?
— Если вам не трудно, дайте мне, пожалуйста, стакан апельсинового сока.
Подав ему сок из холодильника, Христина дождалась, пока он вернет ей пустой стакан. Но Раджан поставил стакан на столик, поблагодарил сестру и закрыл глаза. «Песенка, стих… думал он. — Весь мой народ, вся моя страна — как песня, как стих, что поются века и тысячелетия на гигантских подмостках — землях моих предков. И та песня, вся как родник до последней капли, пронизана иногда солнечным светом радости и счастья, но чаще покрыта темной тенью ненастных туч и бурь». Тут же Раджан невесело усмехнулся — он поймал себя на том, что мыслит категориями чужими, иноземными.
Увидев, что он улыбается во сне, Христина неслышно вышла из палаты.
Сон Раджана был легкий и светлый. Он видел себя на большой, цветущей, ухоженной ферме. Он шел вдоль поля, на котором зрела капуста. Вдали однообразно тарахтит маленький трактор. За рулем его сидел крупный мужчина с лицом, коричневым от загара. Густая седая шевелюра лишь сильнее оттеняла его. Видимо, он был занят прополкой. На мгновенье приложив ладонь козырьком к глазам, прикрывая их от солнца, он приветливо помахал Раджану рукой и продолжал свою работу. Потянулись картофельные посевы, и Раджан увидел невысоко над ними мирно стрекочущий геликоптер. За ним стелилась то ли дымка пыльцы, то ли химикат. Пилот, чем-то неуловимо похожий на водителя трактора, улыбнулся, кивнул Раджану как давнишнему приятелю. А вот над бескрайними плантациями томатов словно в воздухе повисли ажурные дождевальные установки. Бережно попадая колесами в междурядья, осторожно ехал на юрком джипе «хозяин дождей» — оператор. В интервале между двумя замерами влаги в почве он дружески подмигнул Раджану, поднял над головой вытянутый вверх большой палец правой руки. Пшеничные массивы сменялись бахчами, хлопковые плантации — морем кукурузы, персиковые и апельсиновые рощи — многомильными волнами клубничных гряд. Вскоре поля кончились, потянулся бесконечный, высокий, яро освещенный манеж. Вдоль его стен выстроились колосья пшеницы величиной с дерево, арбузы и дыни высотой с трехэтажный дом. С потолочных балок свисали золотистые и фиолетовые гроздья и каждая виноградина была размером с футбольны мяч. И всюду кружились, танцевали, веселились беззаботные, как дети, люди — и водитель трактора, и пилот, и оператор, и еще много, много мужчин и женщин — радостных, счастливых. Кто-то втянул Раджана в хоровод. И он внезапно ощутил наслаждение от общения с этими простыми и славными людьми. И в этот момент исчез и манеж, и фрукты, и танцующие. Задвигались широкие ленты с какими-то блестящими деталями на них. Тут и там стояли люди в комбинезона и сосредоточенно выполняли различные операции с деталями. И Раджан понял, что это конвейер. Они менялись автомобильные, телесборочные, электронные. Грохотали огромные прокатные станы, беззвучно распределяли миллионы киловатт пульты управления электростанций, ревели многотонные грузовики, скользили по глади морей крохотные буксиры и гигантские лайнеры. И всюду, как бы ни были они поглощены своим делом, люди находили секунду, чтобы улыбнуться ему, махнуть рукой, поприветствовать. Трудолюбие неизбежно сопровождалось радушием. Ну конечно же, тот, кто работает, творит, созидает своими руками этот мир, тот не может не быть искренне добрым, приветливым, гостеприимным. Все эти люди, трудолюбивые и радушные, и есть многократное воплощение светлого гения своего народа. Вот о ком и о чем стоит в первую очередь писать. Всевозможные чудеса, которыми так богата Америка, ее язвы и рекорды, ее политические интриги и военные авантюры — они, естественно, находят, они должны находить отражение на газетных полосах. Но он, Раджан, хочет пропеть гимн трудолюбию и радушию трудовой Америки. Без нее не было бы ни красавцев-заводов, ни красавцев-полей. Без сорока администраций с их сенаторами и конгрессменами, генералами и дипломатами, президентами и виц-президентами она все равно была бы — и может быть, гораздо мудрее, добрее, справедливее. Без трудолюбия и радушия ее безвестных сыновей и дочерей, которые все вместе называются простым и великим словом «народ» никогда…
— Сэр, простите, что я бужу вас, но вам все равно необходимо делать укол — время. И потом к вам посетитель.
Раджан лежал молча, пока пожилая сестра со смешным именем «Пэтси» готовила шприц. «Собственно, ничего особо смешного в этом имени нет. Имя как имя, — размышлял он, все еще не совсем проснувшись. — Пожалуй, бородавка на самом кончике ее носа — вот что смешно. А то, с каким усердием и неумением она всаживает шприц в задницу, совсем не смешно».
— Ой!
— Что, больно, сэр? Извините, Бога ради.
— Ну что вы, сестра Пэтси! Это я так, от неожиданности.
— Если так, то я очень рада, сэр.
— Скажите, сестра Пэтси, это приснилось во сне или ко мне действительно кто-то пришел?
— Да, сэр, к вам пришли. Вовсе это никакой не сон. Я же сама вам сказала, — забеспокоилась она, торопливо пытаясь отыскать что-то в кармане халата. Попеременно доставая салфетку, шариковый карандаш, надкусанное печенье,
Когда отворилась дверь и на пороге появился отец в окружении телохранителей, Раджан попытался приподняться на локте, но застонал и потерял сознание. Вскоре, однако, он очнулся.
— Вы не шевелитесь. И говорите поменьше, — выпроваживая телохранителей в коридор, сказала, вдруг улыбнувшись, сестра Пэтси. И лицо ее показалось ему не таким уж безобразным.
Отец полулежал в низеньком хрупком креслице. Он вытянул ноги, скрестив на груди руки и закрыв глаза. «Странно видеть отца не в наших национальных одеждах, а в европейском костюме. И его телохранителей. Я словно сам ощущаю, как им неловко, тесно, не по себе в этих брюках и пиджаках… А отец постарел, очень». Раджан со щемящей болью разглядывал его седины, сеточки морщин у глаз и рта.
— Разумеется, постарел, — не размыкая век, произнес медленно, как бы в раздумьи отец. Голос его, глухой, усталый, был едва слышен. Раджан как в детстве, как всю жизнь, поражался этой способности отца читать мысли собеседника. И теперь его переполнило ощущение ужаса и восторга.
— Одно известие о том, что ты попал в катастрофу, состарило меня лет на тридцать. Да, не меньше, — неспешно сказал он.
— Все обошлось, папа, — успокаивающе произнес Раджан.
— В те минуты, — продолжал Раджан-старший, — у меня заканчивался поздний ленч. Я подавал шербет в моем любимом хрустальном кубке главному гостю, Раджондре «Бабу», нашему президенту. Моет быть, ты помнишь этот кубок — наш фамильный, темно-рубиновый гигант прошлого века?
Раджан кивнул.
— Президент увлекся разговором с Маяком, главным редактором твоей газеты, неловко принял кубок, он выскользнул из его рук и упал на мраморный пол. Да как упал! Ни одного, ни единого осколка крупнее горошины не отыскали. Он помолчал, закончил мрачно:
— В тот самый миг я знал: с тобой случилось несчастье.
На этот раз молчание длилось несколько минут.
— Я воспользовался приездом навестить тебя и встречался с отцом Беатрисы, мистером Джерри Парселом, — Раджан-старший сидел прямо, говорил отчетливо, держал при этом в своих руках руку сына.
— Ты знаешь, может быть, что мы партнеры по бизнесу?
Раджан слегка пожал пальцы отца: «Знаю».
«Я видел и ее», — хотел сказать Раджан-старший, но смолчал. Вслух продолжал:
— Я, как и прежде, продолжаю считать, что она тебе не пара.
— Может быть, я — ей?
— Может быть. Хотя лично я так не считаю.
Раджан медленно освободил свою руку, спрятал ее под одеяло.
— Не обижайся, — мягко сказал отец. — Я говорю то, что действительно думаю. Я, пожалуй, не менее богат, чем Парсел. Но каждый раз, приезжая в эту страну, я чувствую себя крайне неуютно. Я думаю, во всей Америке нет ни одного по-настоящему счастливого человека. Или у него ничего нет…
— Таких большинство на этом свет, отец.
— Верно, верно, но я не закончил мысль. Или у него ничего нет. Или у него все есть. Но тогда обнаруживается, что у него религия не та. Или… не тот цвет кожи.
Последние слова Раджан-старший произнес с безысходной горечью:
— Боги, — воскликнул внутренне Раджан, с огромным трудом сдерживая готовые пролиться слезы. — Никогда в жизни не слышал я от отца слов, сказанных с таким отчаянием. Я даже уверен был, что он не способен ни на что подобное.
— Но ведь бывают же исключения, — заставил он выдавить из себя полуулыбку. Отец печально смотрел ему прямо в глаза.
— Послушай мой нехитрый рассказ, — наконец начал он. Однажды, когда мне было лет семь, я убежал из нашего дворца от многочисленных назойливых служанок и опостылевших гувернеров. Целый день носился я с ватагой уличных сорванцов. Мы воровали манго на базаре, играли в повстанцев и армию, дразнили калек и прокаженных. Под вечер мы оказались на окраине, на Вороньей поляне — там всегда кружилась крикливая стая ворон. И увидели поучительное зрелище. В центре стаи стояла абсолютно белая ворон. никто не знал, откуда она взялась. Она была много больше, чем любая из ее черных братьев и сестер. Но их было много. И они бросались на нее все стаей, клеветали, били крыльями. Она была не трусиха, и в какое-то мгновение казалось, что она обратила в бегство своих врагов. Одна — всех. И тогда в «бой» вступили мы, люди. Камнями мы стали забрасывать ту, которая — это я, увы, понял уже в зрелом возрасте — заслуживала всяческого ободрения и привета.