Правила бунта
Шрифт:
У нее это хорошо получается. Естественно. Карина делает то, что приказывает ей ее тело, а не то, что, по ее мнению, она должна делать, и это чертовски красиво. Я облизываю и сосу ее клитор, глубоко проникая пальцами в нее, и Кэрри хнычет с моим членом во рту.
Я делаю достаточно долгую паузу, чтобы спросить:
— Хорошо? — Одно слово. Вопрос. Это все, что у меня есть.
Карина даже не отрывается чтобы вдохнуть воздух, а просто кивает, и даже это движение чуть не опрокидывает меня за край.
Начинаю мысленно считать. Обычно я бы выбрал что-то более сложное, но даже элементарное сложение и вычитание
Девушка снова всхлипывает. Стараюсь держаться спокойно — я так сильно хочу держать ее за волосы и жестко трахать ее рот, но это ее первый минет. Я джентльмен и держу свои бедра при себе. Однако Кэрри все глубже заглатывает мой ствол сама по себе. Она снова всхлипывает, ее бедра двигаются быстрее, и я читаю сигналы — девушка вот-вот кончит.
Карина выдыхает, тяжело и быстро, хнычет, и я делаю то, что нужно. Я вытягиваю из нее оргазм пальцами и языком, используя и то, и другое, поглаживая, потирая ее клитор кончиком языка, когда она начинает дрожать, и вскоре девушка начинает разваливаться на мне.
Карина отрывает рот, тяжело дыша.
— Черт! О... ну же! Я хочу... чтобы ты тоже кончил!
Я ни за что не кончу ей в рот. Ни в коем случае. Но она снова обхватывает губами кончик моего члена, посасывая и облизывая, застонав, когда достигает оргазма, и все это вырывается из моих рук.
Я не могу остановиться.
Сначала он накапливается у меня в бедрах, затем в яйцах и под ложечкой. Прежде чем я успеваю что-нибудь с этим сделать, кончаю туда, куда поклялся не кончать. И Кэрри не отстраняется. Она берет глубже, сосет сильнее, ее язык ласкает и облизывает…
В моей голове взрывается ядерная бомба.
— О боже. Черт! ЧЕРТ!
Белый шум. Статика. Моя голова разлетелась на куски.
— Кэрри! Кэрри! О боже. Стой. Остановись!
Девушка скатывается с меня, ее плечи дергаются вверх и вниз, на лице появляется встревоженное выражение.
— Прости! О, черт, я причинила тебе боль?
Я не могу отдышаться и ошеломленно смеюсь, качая головой.
— Нет. Ты не причинила мне вреда. Ты только что подарила мне лучший оргазм за всю мою гребаную жизнь.
Обнаженные, завернутые вместе в одеяла, мы лежали, прижавшись друг к другу, пока наше дыхание не становится более устойчивым, а пот не остывает на нашей коже. Секс — это своего рода профессиональная опасность, когда ты иностранец, у тебя акцент и ты владеешь половиной английского графства. В прошлом году во время каникул с Рэном и Паксом объездил несколько стран. Но я ни разу этого не делал. Я всегда быстро вставал и выходил за дверь, как только кончал, но лежать здесь с Кариной в руках, в то время как она рисует круги на моей груди пальцами, тихо дыша? Не могу себе представить, как пытаюсь оторваться от этого. У меня есть смутное подозрение, что на самом деле будет больно расставаться, когда нам придется уходить. Я бы остался здесь и трахал ее целыми днями, если бы думал, что парни не заметят.
Какое-то время мы существуем в блаженном пузыре довольной тишины.
— Тебе холодно?
Я медленно качаю головой.
— Тогда… — Она озорно улыбается. — Хочешь посмотреть что-то классное?
— Всегда.
Я ненавижу то, что девушка встает и уходит. Однако наблюдать за тем, как она идет босиком, совершенно голая по обсерватории, имеет свои преимущества. Я прикусываю нижнюю губу, подавляя стон и наблюдая, как покачиваются ее бедра и задница. Карина бросает смущенный взгляд через плечо.
— Животное, — обвиняет она. Девушка останавливается перед дверью и смеется. — Приготовься. Сейчас можешь немного промокнуть.
Разве я не говорил ей то же самое раньше?
Карина поднимает переднюю часть небольшой панели, установленной на стене, и нажимает кнопку внутри. Громкий скрежет стали о сталь заполняет обсерваторию, и небеса раскалываются. Или, скорее, потолок.
Вода обрушивается на наше маленькое святилище, когда ставни над нами на дюйм отодвигаются, открывая ночное небо над нашими головами. Капли воды быстро исчезают, просто остатки дождя, который ранее собрался на крыше обсерватории. Большой прямоугольник полуночно-синего цвета, который открывает Карина, теперь свободен от облаков, цвет настолько глубокий и насыщенный, что кажется, будто можно протянуть руку и коснуться бархата. Сначала я вижу только пять ярких точек, сверкающих в маленьком пространстве, но мои глаза быстро привыкают, и их становится больше. Много. Море звезд. Это поразительно.
Карина торопливо пересекает обсерваторию. Ее сиськи подпрыгивают, соски сжались до маленьких точек от влажного ночного воздуха, и мне трудно решить, куда следует смотреть в первую очередь. Затем девушка забирается под одеяло, прижимается ко мне, как будто это совершенно нормально, как будто мои объятия — это безопасная гавань, а не ужасно опасное место.
Она указывает вверх, ее указательный палец парит в поле моего зрения.
— Вот, прямо там, видишь? Это Марс.
— Чушь собачья.
— Так и есть! — смеется она. — Как ты можешь называть это чушью? Он ярко-красный!
— Это… — Я целую ее, потому что не могу удержаться, и это чертовски приятно. — ...это «Боинг-747».
Кэрри приоткрывает рот и вяло толкает меня. Все это внезапно кажется таким нормальным и приятным, что мне приходится сжимать правую руку в кулак изо всех сил под одеялом, где она не может видеть.
— Это не самолет, — настаивает она. — Это планета. Как ты можешь думать, что это самолет? Самолет движется!
Я пожимаю плечами.
— Прости, Стелла. Нельзя увидеть планеты невооруженным глазом.
Красная точка в небе — это Марс. Вы можете увидеть множество планет без телескопа, просто посмотрев вверх, в зависимости от того, какое сейчас время года, но где удовольствие признавать это, когда Кэрри выглядит так мило в своем возмущении?
Секунду она молча наблюдает за мной, потом говорит:
— Стелла? Это что, новое прозвище, о котором ты мне не рассказывал?
Я вздыхаю, сожалея, что позволил этому имени сорваться с моих губ. Я думал об этом с тех пор, как Кэрри начала говорить о своей страсти к астрономии, и это просто... прижилось.