Правила боя. Колдун

Московкина Анна

Сумасшедшая поняла Айрин. Очередная рехнувшаяся на вере сестрица, слышащая голоса Богов.

– Не веришь ты мне, вижу. Но ты послушай, Сюшу. Старая Сюша с тобой повидаться пришла. На тебя посмотреть. Ты думаешь ты одна. Все тебя бросили. Так оно и есть. Права ты, хоть и верить в это не хочешь. За смерть молишь, о мертвых больше, чем о живых думаешь. Потому и одна. Мертвые тогда тебя простят, когда живые простят. Мертвым все равно. Слушай, старую Сюшу Богиня прислала. Слезы больше не лей. Хватит лить слезу. Сюшу слушай! Мертвые пусть молчат! О живых думай. Живые они

в тебе нуждаются. Тому человеку больно, плохо, он тоже все о мертвых думает!

– Кому?
– выдавила из себя Айрин, с трудом глотая ком в горле.

– Покалечили его, побили ему судьбинушку. Вот и думай о нем. Помоги ему. Он на твоем пути стоит.

– Кто? Имя скажи!

– Сюша не знает... Сюшу Богиня предупредить послала, благословить. Не знает Сюша.

Сумасшедшая медленно побрела дальше, оставив Айрин стоять с открытым ртом. Девушка со стукам сомкнула челюсти, наблюдая как худая фигурка в лохмотьях ковыляет по храмовому двору.

Небо постепенно затягивало облаками. Пошел мелкий сухой снежок.

Айрин вернулась в трапезную, где уже разливали по мискам похлебку. Девушка нашла свободное место между двумя сестрами, поставила миску и пошла за куском хлеба и ложкой. Сестра на раздаче весело ей подмигнула, приветствуя.

Похлебку сварили из осенних кабачков, отрастивших толстую трудно пережевываемую шкуру. Сестры сплевывали ее и складывали около мисок, самые же отважные глотали целиком. Еще в похлебке плавал лук, морковь и репа. Айрин поймала на черенок длинную луковую соплю и брезгливо повесила ее на край тарелки. Сестра по соседству удивленно на нее покосилась - она только что со смаком всосала такую же.

– Хочешь?
– сердечно предложила Айрин. Монашка сморщила нос и фыркнула в ложку.
– Как хочешь.
– Девушка пожала плечами, складывая к одной вялой лучине другую.

А вот хлеб в храме пекли чудесный. Пекли в маленькой глиняной печке, сложенной прямо во дворе. Раньше Айрин всегда прихватывала домой краюху, оставляя в жертвенной миске рыночную стоимость хлеба.

Майорин смеялся, что она единственный человек, который честно обворовывает храм.

После трапезы посуду сложили горками, со стола смели крошки и непрожеванную кожуру кабачков. Монахини принесли глубокие ушаты, послушницы ведра с горячей водой. Застучали миски, завозились тряпки и, наконец, раздались веселые женские голоса. Будто простые горожанки, монахини говорили о новостях и сплетничали.

– Нынче на площади собаку камнями закидали, думали оборотень. Жалко псину...
– вздохнула одна, проводя пальцем по вымытой тарелке, проверяя чистоту.

– Оборотень-выворотень!
– пробурчала другая.
– Дурни!

– Дурни-дурнями, но тварь какая-то по улицам бегает.

– Что-то не видно этой твари в наших краях.

– Какая же нечисть рискнет зайти на святую землю?
– задала провокационный вопрос сероволосая послушница. Раздалось всеобщее согласное мычание. Только Айрин едва заметно усмехнулась, но спорить не стала. Она-то хорошо знала, что лучшее средство от нечисти - это рогатина или острый меч, а святую водицу эти

твари полакают с превеликим удовольствием, наслаждаясь ее чистотой и вкусом. И в ответ разве что благодарно рыгнут - перепив.

– А государыня, говорят, брюхатая ходит. - Поддала Айрин жару.

– Ох! Слава богам, наконец-то наследник у Его Величества!

– Слышали, что про его брата говорят? Он открыто живет с любовницей!
– Айрин принялась усердно мыть собственную миску.

– Ну и ладно, откуда он вообще взялся брат этот? Может он и есть оборотень?

– А архимаг вчера опять к матушке приезжал, я собственными глазами видела, как она его во дворе встречала.

– Ох... девоньки... матушка услышит, мало нам не покажется.

– И верно... что ты там, Айрин, про государыню говорила?

Последняя миска устроилась на длинной тряпице для сушки. Вода из ушатов потекла в сточную канаву, сестры разбрелись кто куда. Одни надели полушубки и отправились чистить снег или помогать в центральном храме. Другие вернулись в лекарню, заниматься немногочисленными больными, большинство из которых страдало от обморожения, заработанного спаньем в сугробе. Третьи занимались еще чем-то - как обычно работы в храме было много.

Айрин обтерла руки рушником, не одеваясь, вышла во двор, где нырнула в неприметную дверцу замшелой башенки. Винтовая лесенка пронизала три этажа кладовых. На четвертом было тепло. У матушки Денеры трещала печка, сама настоятельница стучала спицами, вывязывая нечто длинное и серое.

– Айрин.
– Кивнула она.

– Матушка, мне пора уходить. Я зашла попрощаться.

– Помогла тебе молитва? Не отмахивайся, вижу, что помогла. Заходила бы почаще, Айрин.

– Матушка, ко мне подошла странная старуха... Сюша...

– Сюша... она не старуха, доченька, чуть старше тебя. Когда она переболела Луарским тифом, стала такой. Осинья - ее звали. Помнишь? Ты тогда приходила со своим колдуном.

– Осинья? Осенька?
– Айрин прижала ладонь к губам и прикусила указательный палец. Дурная привычка, которая никак ее не оставляла.
– Она тогда сильно болела...

– Да сильно. Осенька так и не оправилась, она была тогда только послушницей, и я отправила ее домой. Думали, помрет к лету.
– Матушка справила священный треугольник.
– А она живет. Вот только странная стала, говорит божьими голосами, видения ей приходят. Да всегда по делу. А на Осю больше не отзывается. Зовет себя Сюшей. Мы уже и привыкли. Божий человек наша Сюша. Что она тебе сказала, запомни.

– Матушка... а вам не интересно, что она сказала?

– Айрин, Айрин... это неважно. Для тебя важно, а мне знать незачем. Иди с Богом, пусть тебя Богиня хранит, а сын их дорогу указывает, освещая путь во тьме. И не убоишься ты зла, потому что они с тобой.

Айрин спустилась по лесенке, считая ступеньки, она уже выходила за храмовые ворота, когда впервые оглянулась. Посмотрела на серые стены, замшелые, нуждающиеся в ремонте.

– Да не убоюсь я зла...
– прошептала она и улыбнулась - Да убоится зло меня, раз я такая страшная.