Правила боя. Колдун

Московкина Анна

– Айрин?
– матушка оторвалась от листа пергамента, на котором писала ровным четким почерком, - очередное прошение Консату - поняла Айрин. Не первое и не последнее и, скорей всего, бесполезное. Матушка посылала эти прошения раз в месяц, не смотря на отсутствие ответов. Один раз Айрин спросила у нее, зачем она тратит пергамент и чернила на того, кто не потрудится даже прочитать ее послание. Тогда матушка ответила ей, что смиренная просьба всегда будет услышана... Но и смиренная просьба может быть настойчивой.

Есть вещи, в которые сложно поверить. Айрин всегда было сложно поверить, что все ее поступки продиктованы чьей-то волей. Что все с ней случается, находится в чьей-то власти.

– На все воля Божия.
– Сказала матушка, когда они остались одни и девушка, было, открыла рот, чтобы поведать той о своих прегрешениях.
– Ты не тот человек, кому исповедь принесет облегчение. Думаю, мне не нужно об этом знать. Сколько раз ты спорила со мной о значении слова грех? Помнишь?

– Да, матушка.

– Не надо, дочь моя. Не надо каяться. Тебе не надо. Покаяние не принесет тебе облегчения.

– Мало кто в храме скажет подобное.
– Пробормотала Айрин.

– Я не стала бы матерью настоятельницей, если бы была слепа. Вера часто слепа, Айрин. Но слепая вера, не годится для целителей.

– И вам свойственна мудрость.
– Улыбнулась Айрин, поднимаясь со скамеечки стоящей под ликом Матери Богини. У лика были такие же хитрые и добрые глаза, как у Денеры.

– Гордыня - это грех, дочь моя. Избави меня Богиня от него.

– Мне уйти?

– Скоро полуденная молитва. Пойдем.

– Я не верю в...

– Молитва еще никому не вредила.
– Оборвала ее Денера.
– Если тебе так будет проще, то думай, что сие очистительный транс, к которому прибегают колдуны, чтобы восстановить свои силы.

– Хорошо, матушка.

– Хитрюга.
– Усмехнулась Денера.
– Ты надеешься после поболтать с сестрами, и знаешь, что я тебя к ним не пущу, пока ты не почистишься от мирской грязи. Пойдем. Не гоже опаздывать.

В молельне пахло свечами и ладаном. Айрин тут же захотелось чихнуть, она прикрыла нос рукавом, стараясь скрыть несвоевременный недуг. Тихо чихнула.

Как назло в носу продолжало свербеть, и чихать хотелось все больше.

"У меня непереносимость веры", - подумала она, делая вид, что склоняется перед фресками на стенах, молитвенно прижимая руки к губам. Чихнула.

Матушка Денера заметила все ухищрения девушки, но лишь улыбнулась. Эту Айрин она знала.

Не ту, что пришла к ней с больными глазами, готовая покаяться будто смиренная монашка. А такую - чихающую в молельне от острого и вязкого запаха ладана, глядящую на лики богов, будто находится с ними в преступном сговоре. Так словно потом они вчетвером пойдут в город пакостить, развешивая нижние портки на вывесках корчм.

Жрец дождался, пока

на башне запоет колокол. Сестры выстроились на хорах. Звонкие голоса прорезали пустоту храмового свода, рассекая высокую молельню, будто водяные струи под напором.

– Не молись, раз не умеешь. Но моли.
– Говорила матушка Айрин, впервые вталкивая упрямицу в молельню.
– Моли о пощаде, о любви, о надежде, моли за меня и за своего колдуна. Моли. И тебе будет легче.

Айрин не знала молитв. Не верила в волю Божию.

С хоров, пронзительным криком рвалось пение.

Лики на фресках сочувственно смотрели на малочисленных прихожан. Горели свечи, совсем не чадя.

Тонкие, темные длинные свечи. Так не похожие на обычные.

– Моли о тех, о ком думаешь.
– Шепнула ей матушка, ласково поправляя сбившийся платок на волосах Айрин.

– Разве они ответят?
– одними губами спросила Айрин, смотря на фрески.
– Разве они существуют?

Кто знает...

Моли. Не молись, но моли.

Тонкие пальцы сплелись на груди, судорожно сжались...

... Если меня хоть кто-нибудь слышит... духи вы или призраки... те, кто принял смерть от моей руки... стоящие в том проклятом зале... химеры, которые когда-то были людьми... Лоренц Фарт...

На хорах повисла тишина.

...молодой маг, набросившийся на меня со спины... если меня кто-нибудь из вас слышит...

Одинокий чистый голос взлетел вверх.

...я не молю о прощении... ибо такое нельзя простить... но отпустите меня... дайте жить дальше... пустите... и простите...

К голосу один за другим с небольшим опозданием начали присоединятся другие. Из-за за сбивки слова мешались, так что понять, о чем поет хор было сложно. И все же Айрин понимала. Хор молился и благословлял. Хор плакал и ликовал. Хор верил, надеялся, просил, и ничего не ждал.

И Айрин плакала, уже не стыдясь своих слез, потому что в хоре ей мерещились голоса тех, кого она умоляла отпустить ее.

Выходя из молельни, она вопреки обычаям не развернулась, чтобы осенить себя треугольником, а просто пошла дальше. Жадно дыша, прогоняя смолистый храмовый дух из легких. Морозный зимний воздух обжигал, но казался упоительно сладким.

Во дворике перед молельней переговаривались прихожане, многие разбивались по парочкам и шли по своим делам.

– Дочка...
– услышала девушка за спиной. Худая невесомая рука легла на ее плечо.
– Дочка... Ты плакала в молельне. Плакала о смерти, не о жизни.

Айрин обернулась и дико уставилась на сухую, будто ветка, какого-то узловатого дерева, выбеленная морем и годами, женщину. Совсем не старую, но какую-то древнюю.

– Черно у тебя за душой дочка. Богиня мне сегодня наказала сюда прийти, встретить тебя.