Пой, Менестрель!

Огнев Максим

— Ты скроил их по своему образу и подобию, — холодно произнесла Аннабел. — Что ж сетуешь? Освободил их от совести…

— Моя совесть чиста. Ничего дурного я не делал.

— Конечно, — издевательски засмеялся Артур. — Где тебе знать разницу между хорошим и дурным.

Магистр уставился на него в упор. Спросил с ухмылочкой:

— Красть — хорошо или дурно? — указал пальцем на Плута. — Что ж этот вор у вас в героях ходит?

Плут возмущенно дернулся, но его опередил Менестрель. Заговорил спокойно:

— Убивать —

хорошо или дурно? Один — ребенка защищал, бандита сразил. Другой — вдову зарезал ради денег. Один — добро сотворил, другой — зло. И ты не лги, будто добро и зло могут меняться местами. Сказать, что спасший ребенка гнусность содеял, а вдову умертвивший — благо, не осмелится никто и через сто лет.

Не отвечая Менестрелю, Магистр с гаденькой улыбкой обратился к Артуру:

— А человека оборотнем объявить, живому пышные похороны устроить, это как: добро или зло?

У Артура запылали щеки. Плясунья сжала кулачки — нет горше муки, чем когда унижают того, кого любишь. Артур, едва сдерживаясь, ответил:

— Я за содеянное сполна расплачиваюсь, — и добавил сквозь зубы: — Особенно за то, что тебе силу дал.

Яростью сверкнули глаза Магистра. Он вскричал:

— Хороша благодарность! На престол тебя возвел, от всех хлопот избавил. Посмотри, как расцвела страна. Кругом замки прекрасные высятся, лавки ломятся от заморских товаров…

Флейтист со Скрипачом переглянулись и в такт покачали головами. Оружейник присвистнул. Артур нарочито внимательно осмотрелся по сторонам, сказал с нескрываемым сарказмом:

— Да, красота неописуемая. Особенно изгаженные леса и поля глаза радуют.

— Замки построены, потому что народ ограблен, — поддержал Оружейник. — Лавки ломятся, потому что никто ничего купить не может — не на что.

— Да и где ломятся? — вмешался Флейтист. — Разве что в столице. А в маленьких городах и деревнях… — Он только рукой махнул.

— За два года ты разрушил то, что создавалось десятилетиями, — сказала Аннабел. — Никакие захватчики так бы не преуспели.

— Я разрушил? — переспросил Магистр. — Все королевство — я один? А может, ваши драгоценные подданные постарались? Я лишь преподавал урок — они учились. И с какой готовностью!

— Да, верно, ты научил их не думать друг о друге, не заботиться о близких, не щадить тех, кто слабее. Ничему другому ты научить и не сумел бы. Зло способно только разрушать.

— Добро без зла невозможно. — В голосе Магистра появились снисходительные, поучающие нотки. — Они существуют вместе, как горы и долины, свет и тень, день и ночь…

Менестрель усмехнулся:

— Ты и впрямь воображаешь, будто ночь, сменяя день, о своей выгоде печется? Зло начинается там, где ради собственной корысти топчут других.

Магистр раскрыл рот, но тут его перебила Плясунья, потерявшая всякое терпение:

— Добро без зла невозможно? Попробуй мне

доказать, Шорк, что, если перестанут измываться над женщинами и детьми, мир рухнет. Или женщина, над которой не надругались, не поймет сладости любви?

— Или мать, у которой не убили ребенка, не испытает вполне счастья материнства? — подхватила Гильда, утратив свое обычное спокойствие.

Шорк глянул на Плясунью так, что ей захотелось спрятаться за спины друзей. Вытянув жирный палец, Магистр потряс им у нее перед носом:

— Знаю, почему ты меня ненавидишь. Моим актерам рукоплескали. А на твои пляски никто нынче глядеть не хочет.

— Неправда! — вскипел Флейтист.

— Правда, — засмеялся Магистр. — И от твоей музыки всех воротит.

— Нелегко нам придется, — заметил Король. — Надо будет вновь у людей хороший вкус воспитывать.

Шорк исподлобья посмотрел на зеленоглазого властелина и понял, что разговор окончен. Снова оглядел всех — словно ножом полоснул.

— А вы неплохо спелись. Кто править станет? Одна королева при двух королях, одна жена при двух мужьях…

Пальцы Артура сомкнулись на рукояти «Грифона». Шорк отпрянул в сторону, испуганный не столько движением Артура, сколько взглядом Короля.

— Вы дали слово! — Шорк побледнел до желтизны, привалился к березовому стволу.

Король отвернулся. Артур спросил, поигрывая клинком:

— К чести и милосердию взываешь? Поверил, что они существуют? — Вложил меч в ножны. — Убирайся, пока цел.

Шорк не заставил себя просить дважды. Вскоре темная фигура скрылась за гребнем холма. Все провожали его глазами. Артур в сердцах воскликнул:

— И такая гадина будет ползать по земле. Многим еще жизнь испоганит. Может, следовало взять грех на душу, прикончить? Я ему слова не давал.

Король ответил:

— Нет. Пусть уходит.

Остывая, Артур думал: «Побродит голодным, может, чему и научится. Я тоже, пока сыт был, любил рассуждать о единстве добра и зла. А когда мой замок сгорел, мне в спину выстрелили, на мою женщину напали — быстро поумнел. Понял: зло уничтожает добро, как бесстыдство — стыд, бессердечие — сердечность, бессовестность — совесть. И если добро называть светом, то зло не тень, даже не ночь, а беспросветность».

…Когда отряд готов был к выступлению, лорд Гиром, не решавшийся более говорить с Королем, обратился к Артуру:

— Милорд, испросите у их величеств прощение для моей супруги.

Артур невольно улыбнулся:

— Здесь никто с женщинами не воюет. Зовите вашу супругу. Давно вы женаты?

— Только две недели.

Капитан Ральд махнул рукой, дружинники расступились, и появилась леди Амелия — лицо сияет белизной, рыжие волосы зачесаны надо лбом, платье расшито жемчугом, золотые браслеты охватывают тонкие руки. Правда, губы ее чуть побелели и дыхание стало неровным.