Потревоженные тени
Шрифт:
Его слушали с мрачными лицами.
— Потому, — продолжал он, — дворянин без слуги своего быть не может. Какой же после этого он может быть дворянин, когда слуга его будет равный с ним. И на что он, дворянин, нужен после этого? Дворянин — высокое слово. Он отец — все равно, худой или добрый — своим детям, людям своим; но если у него этих детей, людей его, берут, — зачем и кому тогда он нужен? Что он без них?.. Торговать ему пойти?.. Служить?.. На что он служить будет? Из-за жалованья? На это чиновники есть... Землю частью, говорят, оставляют. Что он с землей будет делать? Сам пахать ее не может. Нанимать, —
Он говорил это срывавшимся, высоким голосом, поднимая руку, как бы пророчествуя, и во всей фигуре его и в лице его было что-то пророческое, точно этот человек пришел оттуда, где никто не был, и рассказывает о том, чего никто не видал, наставляя и вразумляя слушающих его.
Подходили другие гуляющие в саду, останавливались, слушали, молчали.
Наконец он закашлял, умолк и в раздумье и усталости опустил голову на грудь.
— А ведь правда это все, что он говорит, — прерывая общее молчание, сказал кто-то в числе собравшихся.
— Конечно, правда, — отозвались ему.
И начались разговоры самые обыкновенные, которые велись тогда, о несправедливости реформы, о неблагодарности и проч. Эти разговоры, не заключавшие в себе никакой мысли, кроме узкой и эгоистичной, мне надоели уж по горло, и я отошел.
«А ведь, пожалуй, прав он, — думал и я про Чарыкова. — Ну что, в самом деле, они все будут делать без мужиков, без всей этой крепостной прислуги?!»
Я походил с час по саду. Начинало уж темнеть, в доме уж зажгли огни. Я пошел к дому. Когда я проходил мимо той скамейки, на которой час назад сидел и ораторствовал Чарыков, я невольно вспомнил его и опять задумался о нем.
Поднимаясь на террасу, я услыхал смущенно-встревоженный голос стоявших и разговаривающих наверху.
— Все время говорил, рассказывал, потом закашлялся, и вдруг это с ним...
— Может быть, еще это и пройдет. Просто, может быть, дурно с ним сделалось.
— С кем? — будучи почему-то уверен, что это произошло с Чарыковым и говорят о нем, спросил я.
— С Чарыковым обморок сделался... а может, и разрыв сердца, — отвечал кто-то мне.
В доме были все смущены, встревожены и говорили только о нем. Дяди не было. Он был там, куда из сада на руках отнесли его, во флигеле для гостей, возле дома.
Я пошел было туда, но навстречу мне попались дядя и другие возвращавшиеся оттуда.
— Нет, разрыв сердца, — говорил дядя. — Удушье у него было... закашлялся и... Но это ужасно... ужасно! — повторял он.
— Что, умер? — спросил я.
— Скончался...
Я не пошел туда.
Неожиданная смерть его произвела на всех ужасное впечатление. И без того довольно унылое общее настроение сменилось настоящим удручающим. Все говорили тихо, точно боясь нарушить чей-то
— И утром, как еще он только вошел, он показался мне странным каким-то, — слышалось в одной группе.
— И вообще все это... Этот приезд его... это какой-то намек его...
— «Хочу последний раз видеть все дворянство», — вспомнил кто-то его слова.
В гостиной кто-то, желая, может быть, рассеять, разогнать общее тяжелое настроение, отвесть мысли от печального происшествия, заиграл было на рояли, но все начали говорить, что теперь это не идет — в доме покойник...
— Да ведь он не в доме, а во флигеле.
— Все равно.
И игра прекратилась.
Чтобы как-нибудь убить, сократить время, велели раньше собирать ужин и раньше все сели за стол.
Но и это не помогло. Все никак не могли отрешиться от происшествия, или молчали, или говорили всё о нем же.
— Да, вот подите. Всю жизнь вел себя так... а перед смертью что высказывал. И точно нарочно затем и приехал, чтобы все это высказать... — говорили за ужином.
— Всю жизнь вел так... а умер дворянином...
Начали по этому поводу вспоминать других из достаточных, настоящих помещиков, которые всю жизнь играли не то шутов, не то юродивых, а между тем несомненно чувствовали в себе дворянство.
И все были согласны, что это общая русская черта, характерная особенность русского ума — скрывать настоящего себя, каков есть на самом деле, под личиной.
X
Дядя устроил приличные, даже богатые похороны Чарыкову. Он действовал в этом случае и как предводитель, желая показать, как он высоко ставил дворянское звание, хотя бы носитель его и был беднейший человек в уезде, и — это, пожалуй, главное — под впечатлением какого-то странного, особенного в нем чувства, имевшего своим источником угрызение совести и суеверный страх...
Мы пробыли в Павловском похороны Чарыкова и еще один день после этого. Я был и на похоронах и потом, после похорон, на поминальном обеде, который был устроен во флигеле, где лежал покойный и где теперь всем распоряжалась, угощала всех на дядин счет приехавшая из Всесвятского жена Чарыкова.
Вынесли гроб с покойником сам дядя с бывшими у него гостями, оставшимися в Павловском со времени именин. И дядя и все шли за гробом до церкви, которая была в полутора верстах, на конце села, за мостом, по той стороне реки.
Это было в воскресенье; народа, одетого по-праздничному, в церкви было много, день, к тому же, был ясный, солнечный, и картина похорон была торжественная и величественная, особенно когда несли гроб от церкви до могилы. Дьякон, с очень, хорошим голосом, провозгласил вечную память болярину Евстигнею. Отец Онисим сказал краткое слово, в котором очень тепло и сердечно отозвался о покойном, сказав, что, он, будучи любим многими «сильными местными владетелями», никого из них не подвигнул на гонение и притеснение подданных, но, напротив, умерял их гнев, склонял к милосердию и кротости...